Expand Cut Tags

No cut tags
seringvar: (Default)
С подачи одного знакомого прочел замечательную статью Альберта Эншейтна "Наука и религия".

Эйнштейн как бы замечает две религии. Одну он замечает, как попытка спрятаться в уголок, где Бог персонифицируется, где Бога от страха принуждают брать ответственность за людей. Вторая это Бог, который не стремится быть автономным от себя самого. И именно эта религия, религия, которая сформулирована Эйнштейном как "скромное положение мозга по отношению к величию причины воплощенной в сущности" и есть наука, где Бога формулируется как "рациональность проявляющаяся в сущем".


Альберт Эйнштейн.

Я давно уже помышляю об опасной и безответственной культуре сакрализации. Первая религия выловленная Эйнштейном - это и есть сакрализованная религия. Как не странно. Вторая религия, увы, касающаяся мыслей пока очень ограниченного числа людей прощается с сакрализацией. Нельзя автономизировать Бога от Него самого. Нельзя автономизировать волю от закономерностей.

И дело не в священниках. Священники лишь есть то, что есть мы в своем соблазненном сакрализацией большинстве. Сбегать, прятаться от Бога, увы, это наше условие веры в Него. И священники занимаются ровно тем же самым... На самом деле Он не случайность как умысел, а умысел как закономерность. Бог не притязает, повторюсь, Бог не свободен от себя самого, как нам этого хочется.

К стати об этом же пишут очень многие из авторов святоотеческой литературы. Идти к Богу за материальным - это последний срам перед верой. А за чем же идти к Богу? Эйнштейн пишет, что вера - это прежде всего освобождение себя от пут эгоистических желаний, желаний которые как бы строят над закономерностями природы, которые стоят как бы над Богом. Кроме этого "личность блаженна", т.е. "у нее нет сомнения в значимости ... сверхличностных объектов и целей, которые не могут быть рационального обоснованы". Личность находится как бы в безусловном восторге перед закономерностями природы, которые и есть по сути Бог. Личность не принуждает сверхличностные объекты к решению своих эгоистических проблем, а блаженно верит в их наличие и закономерное присутствие везде. Личность пытается их уяснить, не более, блаженно уяснить. Не безотственно боятся, а уяснить, понять, принять.

Страх Божий, не про страх верующего перед взбалмошным Богом, автономным от себя самого, а страх перед неуклонностью и беспощадностью закономерностей божественного мира. Про неправильное понимание страха Божьего Эйнштейн повторяется дважды. Да, в этом вся проблема конфликта религии большинства и религии, как настоящего, как дейстующего, как ественного. И наше научное постижение закономерностей мира не спасет от божестенной кары. Оно поможет жить в Боге, оно поможет жить Богу в нас, но камень по исследованным наукой законам божьим, законам природы будет падать с горы и убивать всех на своем пути. Это закон божий, с которым надо научится жить.

И так во всем, в социальных закономерностях, в закономерностях человеческого общежития, в закономерностях психики, в закономерностях биологических и т.д. и т.п.
seringvar: (Default)
Получается что Христа предали все. Почему-то разглядывают одного Иуду,но предательство, как содеянное, коснулось всех в силу тех или иных обстоятельств. Один мой приятель задал вопрос об открытости смерти Христа, об открытости мучений Христа, о такой пиар составляющей. Для меня важно понимать, что это безусловно лекало. И предательство это лекало. Мы предаем и нас предают и важно как что мы в этом.


В Евангелие Христос не поносит не Иуду, ни остальных никого. Он как бы прибивает факт к стене. Он начинает как бы прорисовывает то что случится как неизбежное и тут же предлагает свое поведение, свое отношение к этому как лекало. Не быть захваченным предательством, а следовать за тем, чему ты предназначен. Не подчинятся предательству, главное разглядывать в том, что тебя предают лишь человеческое.

И даже вопрос не в прощении, хотя над этим тоже надо подумать и со слов Ханны Аренд, только через прощение может случится будущее. Вопрос в том, чтобы как-то не ждать от людей не предательства, не ждать от людей в силу их людского преданности и соответствия. Не ждать и не разочаровываться, не расчищать место для нелюбви к людям. Не создавать места для переживания по этому поводу. Фанатизм преданности и фанатизм предательства освобождает место для чудовищ. Позволить людям быть такими в этот момент, какие они есть, далее они дозреют и отдадут больше и это более значимое.

И так же с собственным предательством и преданностью. Умилятся собственным мыслям-сомнениями. Позволять им посещать и в этом еще больше укрепляться в преданности. Понимать всю собственную подготовленность себя к верности. Готовится к верности испытывая предательство. Не лгать себя, уверяя себя в преданности, а шаг за шагом готовить себя к самому тяжелому испытанию на преданность.

Мы разглядываем в явленном нам лекале то, что можем на сегодняшний день разглядеть, не более.
seringvar: (Default)
164. Утверждение того что есть как сумасшествие. Запаздывающий мозг. Я уже в контексте, а мозгу еще нужна тысяча сигналов для восприятия контекста. Как будто мозг потерял опыт. Он как будто был вне нас когда мы опыт приобретали. Но это так. Он все время вне нас самих. Кто заставит мозг приблизится к контексту охватывающему нас здесь и сейчас, то совершает великий подвиг, но говорить он будет полный бред, это скорее будет сумасшествием. Мозг замерший над разверзшимся здесь и сейчас - безумен, но не по уму, а по не совпадению, не попаданию. И дело не в том, что мозг как бы подтормаживается, мозг обязан жить в иной реальности. Те кто готовятся к немедленным действиям, немедленным реакциям на действительность, делают упражнения по отключению мозга. Ну например доводят движения до автоматизма, как инстинкт. Что-то должно замешать мозг на момент немедленных действий.

165. Фрагменты опыта как отдельная игра? Каждый раз мы затеваем новую игру. Опыт не может быть цельным. Это потом все сложится в длинную сказку. Настолько длинную что бы могли это услышать и воспринять. А так в большой игре множество мелких игр, которые и создают цепь сплетений, потому что фрагменты опыта - это отдельная игра, со своим углубленным миром. Это своя остановка и свое замирание, возвращая которое мы как бы заново переживаем игру. И именно это заставляет нас играть. Опыты или фрагменты опыта, как отдельный опыт перекрестились. Наши игры заставили нас играть. Наш опыт заставил нас играть. Потому что мы как играя находимся в состоянии узнавания опыта-фрагмента. Там ведь не так много составляющих находящихся в основе. Как на картине. Не так много линий образуют графическое сплетение заставляющее наш мозг играть в игру под название картина.

166. Надо допустить наличие опыта игры изначально? Значит допустить наличие состоявшейся игры и состоявшегося переживания игры? "... было ли разумно в такой ситуации...". Игра состоялась и опыт сложился в переживаниях сплетений. И это была игра в одну большую игру. В каждом фрагментарность есть часть большой игры и сама игра. Но это отступление. Не буду уходить, хотя это и очень важно. Опыт в котором находимся мы до начала. Если мозг задерживается, то в каком опыте он находится в самом начале? Какая игра его принимает? Без нее же не возможно.

167. И еще, а опыт который перед, он из какой области опыта из опыта ошибки или из опыта удачного? Какое переживание в начале, какая игра состоялась вначале? Наш опыт мы можем делить на состоятельный и не состоятельный. Но состоявшуюся игру до вхождения нашего мозга в мир мы можем так же заявлять через состоятельный опыт или нет. Тяготею к несостоятельному. Мы скорее порождение ошибки.

168. Тут еще одна проблема. Игра которая определяла нас до была в одних правилах и мы заходим в новую игру и в новый опыт, в новые правила с правила из предыдущего. Старая игра случилась в новых правилах. А может быть это и есть нащупывание периферии?

169. Сумасшествие это как бы опрокидывание игры в которой мы играли. Мы пронизываем игры и под-игры и каждая из них опрокидывается и заставляет нас немного задерживаться. Фраза "я знаю" - это заявление сыгранной игры в непериферийном расположении. "Я уверен" - это ожидание игры которая состоялась раньше и ожидание не периферийности, а все же смещенности в центр. Как бы нет опрокидывания, нет сумасшествия, нет переживания-отторжения.

170. Границы игры могут возникать довольно внезапно и мы можем находится в нескольких играх одновременно, как обладать разными фрагментарным опытом. И это усиливает сумасшествие.

171. Так же важно учитывать степень ожидаемости игры и ожидаемость приближения к периферии.

172. Игра как замена? Предъявляемая реальность вместо реальности. Мне кажется иногда что нам не хватает мужества для настоящей игры с неосознанными правилами, с полным ощущением периферии, с осознанием опыта предыдущих игры, с удержанием всего, что может нас подтолкнуть под контролем. Мы подчиняемся и это основной культурный код. Нет полной игры, есть только замена, и замена самой главной игры, которая была до и является по сути игрой целиком.

173. Вся причина в том, что мы как родители приводим ребенка к центру и он оказывается в культуре игры в центр, а не в периферийной культуре, культуре ошибок. Переживания центра, опыт центра, ужас перед периферийностью, все это формирует новый опыт, новую пред-игру, а игру предтеча он забывает и вынужден возвращаться.

174. Возвращаться - это в лучшем случае. И этот путь к тому что он был до встречи с нами как с его основными учителями. Путь к себе самому. В худшем и, увы, в основном, он убивается культурой края, уничтожается культурой периферии. Этот извечный поход из центра к окраине, схождение. И тут даже если я подталкиваем силами к центру буду всю свою жизнь как бы соскальзывать. То чего мы боялись, то почему мы своего ребенка повели к центру, этот страх перед ошибкой и оказался по сути крестом всей его жизни.

175. Не желание ошибки, невозможность ошибки, это как сумасшествие, это зацикленность, это отказа от схода в периферию. Ошибка преследует нас. Сомнение как вечный страх перед ошибкой, перед угрозой периферии и края, с которого можно сорваться. Мы сомневаемся и боимся сомнения. Уверенность калечит нас. Мы не привыкли жить с сомнением и сомнение не становится опорой и основой. Основа должна оборачиваться сомнением. Не боятся возвращаться. Я возвращался и не раз. Научиться возвращаться. Прогулка по краю. Прогулка от центра к краю. От бездны к бездне. Что-то похоже на стеб, на легкое сотрясение от непрерывного фантазирования по поводу несокрушимого. Расшатывание.

176. Почему это важно? Центр - это немного про другое. Полная или полая реальность, полная или полая определенность. Игра становится самой сочной там, где неопределенность формирует центр. Самая яркая неопределенность рождает самый сильный опыт.

177. Даже аргументы сами по себе ошибка. Аргумент за или против, сами по себе уже ошибка. Давайте по другому скажу. Намерение неготовности, намерение как растерянность, в виде растерянности, опасения и не желания утверждать. Растерянность возбуждает, неопределенность вызывает желание, опасение вызывает азарт и все это утверждается игрой. А значит создать желание утверждать через желание, через возбуждение, через азарт, а значит выталкиваемся в сторону намерения, в сторону ошибок. Опять ошибок!

178. Уверенность как устойчивое намерение, как извечная ошибка, но не ошибка как нечто плохое, а как ошибка утверждающая долговременное утилитарное в пику утилитарному кратковременному. Т.е. игра как усилие по признанию ошибки в отставшем осознанном и реальном. Признанное за собой сумасшествие.

 
seringvar: (Default)
Мы запрещаем другим в надежде на смерть греха, не понимая, что грех внутри нас и запреты должны идти внутрь нас, а не наружу. А снаружи не мы, а снаружи некто другой, которому мы запрещаем для того, что бы наш грех развернулся. Наши запреты другим рождают грех внутри нас, а не снижают греховность мира. Наши запреты другим увеличивают нашу греховность и делают мир еще более греховным чем он мог бы быть на самом деле если бы мы не тянулись к запретам.

И чем жестче запрет, тем сильнее наша греховная составляющая затягивает нас, тем сильнее нас обуревает дух праведного негодования по отношению к другим и праведного отпускание бесов внутри нас. Мы запрещая не побеждаем грех, а культивируем его. Морализаторство положенное в основу запрета направленного наружу, убивает нашу внутреннюю мораль. Только морализаторство наших собственных поступков имеет право быть моральной основой. Как только мы, упиваясь своей праведностью, обращаем моральную оценку наружу аморальность торжествует внутри нас и развращает нашу слабую духовную составляющую.

Праведное страдает от аморальности своей более чем от аморальности других, и потому оно праведное. Если праведное начинает страдает от аморальности других больше, то праведное кончилось, оно иссохлось, оно развеялось, потому что внутри этому праведному не на что опереться. Там нет уже вместилища для праведного, но зато вместилище для греха стало просторнее и с легкостью втягивает в себя все что только способно принять слабое духом.

Правовой запрет должен иметь тот же вектор. Только такой подход может что-то решать. Творец законов запрещает лишь то, что есть суть его грех, его аморальность, его страх. Творец норм обречен на запрет только в отношении себя самого. Но если творец закона - это не осознает, значит, то грех разрушит его, потому что он сам создал закона не запрещающий ему, а другим, а ему самому запрет разрешает. Потому что запрет он вводил пытаясь в запрете спрятать собственное бессилие перед пожирающим его грехом. И запретом он развратил собственный грех и дал ему волю. Но грех стал еще больше и требует новых запретов, новой развращенности и новых жертв. Себя жертвовать запретитель не хочет, себя он ценит, себя он любит и поэтому готов кидать в глотку новому запрету еще и еще грешников, что бы запрет не пожрал его самого.
seringvar: (Default)

Иногда эпоха выбирает нас раз и на всегда и для остальных она уже прошла, а к кому-то никогда и не приходила, а нас она выбрали и все время мы находимся как бы в ней. Этого боятся не следует. Европу выбрала эпоха жертвенного Христа и ни как не покидает. Евреев выбрала поха избавляющегося от рабства Моисея. Русских выбрала эпоха призываемых на правления немцев. Так не только с народами, но и с индивидами. Может быть выбора эпохи нас и есть суть то, что разглядела эпоха в нас. Эпоха вечно попирающего человека тирана выбрала судьбу для многих из моих друзей. Для другой части моих знакомых выбирающей их эпохой оказалась время согбенного над бумагой Гоголя выписывающего типаж Акакия Акаиевича. И не важно что мы в этих эпохах не жили, они пригвоздили нас к миру и за счет этого крепления продолжают присутствовать здесь и сейчас.

Но почему же все таки иногда? Может быть это маниакальное преследование эпохами нас как-то объясняет мира. Ведь этих безумствующих над нашими душами эпох довольно много. Нас может преследовать одновременно эпоха возненавидевшего поражение победителя одного диктатора и преклонившего колени перед другим диктатором и эпоха голодного и униженного гордеца совершившего, под мерой очередного идолопоклонства, скачек туда куда человечество за все миллионы лет своего существования не проникало. А рядом, тут же нас может преследовать эпоха уверовавшего в нового бога идолопоклонника рушащего капища и церкви с одинаковой яростной безысходностью.

И ведь для нас это не просто уходящие и приходящие эпохи, для нас это эпохи вечности из которых мы никогда не вырвемся и никогда не избавимся. Мы, наша психика, наша культура, наш культ насажены на эпохи. И не важно что между эпохами тысячелетия. Для времени — это не важно. Тут любой психоанализ бессилен. Мы родились в чудовищном огне этих эпох, никогда в них не побывав, но в которых выковывались наши пра-пра-прадеды и разогретые этими эпохами сердца наших предков не остывают в нас и не остынут в наших детях. И не остывают они всей своей противоречивостью. Мы насажены на горячий шомпол этих эпох. Что бы мы не делали и как бы мы не кричали, как бы мы не искали омутов забвения и отвержения, что бы через них очистится от навязчивой горечи и восторгов оставленных нам нашими предками. Бесполезно, эпохи найдут нас и в запое и в угаре, найдут и напомнят о себе опять же своей противоречивостью и безысходностью, а не ясностью. Ясность следов не оставляет.

Мы в плену у эпохи человечества. Мы каждый день пьем чашу цикуты с Сократом, которую же ему и налили, мы каждый день мучаемся рядом с Христом, которого же мы и распяли и ненавидим себя за это, мы каждый день душим Филиппа Колычева в темнице и умираем вместе с ним от жутких пыток опричников, мы предаем Жанну Де Арк инквизиции и умираем с ней на костре, мы каждый день ненавидим хамов захватившим нашу Родину в Петрограде и расстреливаем великих князей в Трубецком бастионе Петра-Павловской крепости, мы расстреливаем женщин и детей в Бабьем Яру и еще живыми умираем сами погребенными в этих же ямах слыша сдавленные стоны не умерших.

И нам из этого противоречия не вырваться. Ой как мы хотим вырваться из этого, как мы этого хотим, как мы хотим быть хорошими, но эпохи смеются над нами и все жестче связывают нас веревками обстоятельств, все больнее и жестче. Что бы мы стояли все ближе друг к другу, лицом к лицу, глаза в глаза, палачи и жертвы, жертвы и палачи, что бы мы поняли, что это мы убиваем себя и нет хорошего убийцы и нет плохой жертвы, есть только мы сами в тисках эпох от начала до конца, а время нам дано как расфасовка по хронологии, что бы хоть как-то разглядеть все этого, а не сойти с ума в точке безвременья, когда все нахлынет разом. Потому что это точка, когда все разом, точка безвременья — мы сами.

seringvar: (Default)
Мы стоим твердо на ногах и разглядываем мир, мир нам не нравится, ведь мы только недавно зашли в него и обнаружили что он не справедлив, что в нем нет порядка. У нас в головах есть мысли по поводу того как сделать мир лучше. Даже есть картинка нового порядка для мира. Мы собираемся с силами. Картинка становится все более четкой и ясной. Беспорядочность мира все явная и явная. Мы даже теперь уже ясно видим кто виноват в этом беспорядке мира. Мы можем на них указать пальцами. И мы все более и более уверены, что если сделать так и так, то порядок в мире возникнет. Это же так просто! Не ужели же никто не видит, что все довольно просто. Только надо начать, надо наконец навести прядок в мире. Что же это такое, неужели же только мы видим, что и как можно сделать? Мы опять собираемся с силами, собираемся, собираемся и...

Нога отступает слегка назад, тело наклоняется вперед, руки раскиданы в стороны что бы ухватится за то что можно тут же схватить и привести в порядок. Глубокий вдох и поехали... Наш рывок в этот беспорядочный мир довольно сильный и уверенный. Не зря же мы столько готовились. Не зря же мы так переживали за этот мира. До чего дотягивается рука успеваем схватить, успеваем навести порядок. Уверенные шаги. О радость. Получается. По пути что-то валится. Разбивается. Но видны контуры упорядоченного мира. Вот еще. Еще. Еще. Руки не до всего дотягиваются. Мир сопротивляется. Предметы возвращаются в было беспорядочное положение. Обстоятельства. Внезапные события. Что-то валится из рук, что-то не хочет подчинятся. Но мы же сильные, мы сможем. Усилие. Усилие. Порядок, будет порядок. И вот мы уже далеко позади оставили тот момент, когда только все начиналось. Все стало иным.

Замерли. Оглядываемся по сторонам. Боже сколько же прошло времени. А сколько было усилий. Картинка в нашем мозгу была немного другой. Картинка идеальная была совсем другой. Нам так хотелось порядка, но его почему-то не случилось. Нет что-то получилось. Что-то подчинилось нам, что-то стало более упорядочено, но как-то странно. Когда мы были в начале, многое казалось более простым. А тут оказалось что много других факторов влияют. Мы вроде навели порядок, по сравнению с тем что было ранее, но порядок оказался каким-то скомканным и явно несправедливым. Мир вроде стал удобным нам, но порядка-то не стало и он повернулся вдруг неудобной стороной к другим. Мало того порядка даже не предвидится во всем этом. Но еще более ужасно то, что нового порядка не получилось, новый порядок оказался в каком-то смысле старым беспорядком.

Может постараться не замечать этого диссонанса. Может постараться успокоиться и убедить себя что мы на правильном пути? Может это просто нам кажется, что нет порядка. Мы же так много делали для порядка, должно же было все упорядочиться. Если порядок не проглядывается, значит мы просто его пока не заметили, но другие устали, надо их убедить в том, что все в порядке. Да, надо продолжать делать что делали и убеждать других что все в порядке, что мы на правильном пути.

Уверенно шагаем вперед. Руки хватают то до чего удалось достать. Привычные движения. Но удовлетворения нет. Если закрыть глаза, то становится спокойнее потому что не видишь бесполезности. Если заткнуть уши, то не слышно недовольных криков. И на мгновение приходят сны о упорядоченности. Но стоит открыть глаза и понимаешь всю бесполезность происходящего. Руки привычно хватают. Движения привычные совершаются, но прямо чувствуешь что пальцы белеют от натуги, что уже не ставишь вещи на намеченные места, а просто вбиваешь их. Вещи крошатся и разлетаются вдребезги. И вдруг всем своим нутром понимаем, что не так все просто. Надо быть железным и уверенным в себе. Не сомневаться. Вещи должны знать своих хозяев. Удар за ударом. Если они не встанут на свои места, то мы их будем карать. Больше решительности. Да, нет той уверенности и легкости, что была в начале, но и к черту все это сюсюкание. Мир просто не понимает нас, не понимает в чем его счастье, его истинное предназначение. Надо быть жестоким к этому миру. Надо вбивать каждый предмет в его место. Если предметы ломаются значит они сами виноваты, порядок требует крепости не только духовной, но и телесной. Порядок будет. Будет, не смотря ни на что.

Да, и еще надо не забывать, что надо постоянно напоминать миру, что все мы делаем правильно. Что хаос вокруг это предверие будущего нового порядка. Не позволяйте другим останавливаться и оглядываться. Гоните всех вперед. Да это приводит к еще большим ошибкам, но если остановится, то они могут заметить, что порядка-то нет и в помине. Мы несемся. Крушим. Кричим об успехе. Рывок. Еще рывок. Как страшно оглядываться назад. Боже сколько там наворочено бестолкового, ненужно, бессмысленного. Неужели же мы так глупы. Мы же хотели хорошего, мы же верили, что у нас получится. Нельзя смотреть назад, нельзя, нельзя смотреть по-бокам. Только вперед. Не позволяй и другим оглядываться. Не позволяй останавливаться. Они уже ничего не делают. Они называют это бессмысленным. Они только на себе что-то поправляют и подтаскивают к себе то, что им удобном. Похоже мы рассыпается. Мы верили в новый порядок, но оказалось, что мир слишком сложен для него, слишком неправилен для нового порядка и любая попытка навести в неправильном мире порядок - это бесполезная трата времени и сил. Но как это сейчас себе сказать, когда большая часть жизни уже прожита, как сказать это другим. Как сказать, что наша уверенность была сродни с безумством.

Стал ли мир другим после наведения в нем порядка? Да. Стал ли мир более упорядоченным и справедливым? Едва ли. Что же делать? Продолжать ломать руки об этот мир или остановится и подчинится ему. Но как подчинится не справедливому миру? Надо исправлять его. О Боже, что это за крики сзади? Ого это новое поколение верящих в новый, их порядок уже догоняют нас и хватают нас как предметы и начинают вкалачивать нас в окружающую действительность в их образе и подобии. Мы у них на пути. Как горят их глаза, сколько у них веры, что они-то наведут порядок. Что надо только напрячься и мир станет лучше. Что они творят? Они верят в себя и в то, что мир можно сделать лучше. Безумцы.
seringvar: (Default)
Придумал интересный сюжет для фильма.

Два старика по вечерам играю в шахматы на удаленной ферме где-то в отдаленной горной долине Азии. Спадает дневной зной и они садятся под ночным небом играть в шахматы. Только одна партия за вечер.


Но в этот момент весь мир замирает у экранов своих компьютеров и телевизоров, потому что группа спутников наблюдает за этими шахматными партиями от вечера к вечеру. Все следят и делают ставки. Старики просто играют. Единственные в мире играют без какого-либо влияния из вне. Каждый из них хочет выиграть. Они оба сильные игроки, на них ничто не влияет. Поэтому они бьются только собственными мозгами. Они не готовятся к игре, они не пользуются компьютерами, они не пьют ни какие стимуляторы, на них ничто не влияет. Они просто целыми днями что-то выращивают на своих огородах и потом вечером садятся играть в шахматы. У них нет ни компьютеров, нет родственников, нет телевизоров. Они одиноки и доживают свои дни. А весь остальной мир делает на них деньги. Огромны ставки на то выиграет кто-то из них или проиграет. Азарт настолько большой, ставки настолько огромные, что люди сходят с ума. Разоряются целые предприятия вглядываясь в битву двух стариков за старой шахматной доской.

Сильным мира сего очень хочется повлиять на результат. Но власти этой небольшой азиатской страны охраняют покой этих двух стариков и не позволяют никому вмешиваться в их жизнь. Что бы сохранить нечто самое ценное, может быть единственно ценное, что осталось у стариков, их независимость, их свободу. Доходы, от этой независимости позволяют этой стране жить безбедно, но ей надо сохранить независимость двух играющих в шахматы стариков. Это национальная идея этой маленькой азиатской страны.

Старики играют только летом. Зимой слишком холодно и они уходят играть в дом. Тогда трансляции прерываются и весь мир ждет очередных 4-5 месяцев лета, что бы опять поставить на двух играющих стариков.

А старики играют в шахматы и ведут между собой несложные бытовые беседы, что-то вспоминают, о чем-то ругаются, иногда говорят какие-то простые, банальные, но очень глубокие вещи.

Вот такой странный сюжет.
seringvar: (Default)
149. Представим себе игру, любую игру. И вдруг в игре происходит заминка. Эта заминка и есть приглашение к игре, к настоящей игре, не к замкнутому и обусловленному, а к свободному заглядывающему за предел. Это рассказ о том, что может быть не только завтра, но что может быть вообще. Заминка в игре.


150. Уверение как причуда. Я играю сам с собой и начинают себя в чем-то убеждать, по своему и от своего. Откуда это? Причуда? Причуда, как манера сложения чего-то более важного чем привычка. Мы пусты, потом наполняемся и привыкаем, вокруг нас игра привыкания. Мы привыкаем ко всему. Это можно услышать в изменении нашего языка. И вот сложилась привычная игра и эта привычная игра ждет причуды. А в привычке, тот кто нас приучал, то что стояло кругом и служило приучению заложили "легкое сомнение". С языком привычного был заложен язык причуды. Сама "возможность сомнения" звучала внутри причуд вталкивающих нас в привычное. И это не только наши учителя и родители. Причуда жила внутри самого бытия здесь и сейчас и закладывалась, как обязательный кирпичик - "возможность сомнения".

151. Граница самооценки стоит в области "легкого сомнения". Сомнение в себе - это важное начало преодоление привычного. Синий цвет у англо-саксов - это с одной стороны привычное, но с другой стороны - это одновременно заложенное сомнение во всем человеческом. Для понимания. Синий цвет - это привычное, но он разный для всех народов. Мы вытолкнули мир в привычное обозначенное словом "синий". Привычное - это когда за ничего не значащим есть общее согласие, которое настолько же ничего не значит. Это даже не договоренность. Потому что видимое видится по разному, переживаемое переживается по разному, слышимое слышится по разному. Это такое общее стояние в области похожего, но эта похожесть на каком-то более менее общем внутреннем уровне. И покинуть эту область похожести можно довольно легко при этом никуда не выходя.

152. Как только мы начнем договариваться, то тут же сомнение разрушает все, в чем мы были на интуитивном уровне, на уровне просто стояние наших культур рядом.

153. Т.е. контекст играет больше смысла, чем фундамент. Контекст и есть фундамент. Если две культуры будут находится рядом, два языка, две обрядовости, они по своему соседству будут находится в области сомнения, в области конфликта и так же в области общего контекста, в области сближающей самим стоянием рядом. Психологи бы наверное тут же заметили, что конфликты и притяжение в стоянии рядом заложены. Рядом стоящие языки убивают друг друга и творят друг друга.

154. Мы учимся контексту. Не языку, не культуре, на способу мышления, ни поведению, мы учимся только понятному контексту. Мы учимся тому что и убивает и творит. Мы даже не учимся мы создаем новое привычное. Причуда, это новое привычное. "Научившись употреблению слова" мы научаемся всему контексту в целом. Мы овладеваем привычным и причудами, а отголоски этого укладываются в то, что мы называем правилами, правом. Получается, что если мы научаемся контексту, то мы научаемся и правилам, вернее мы их творим, каждый раз заново.

155. Контекст - это не то, что окружает привычное, как может показаться, контекст - это и есть само по себе центр. Это не периферия. Он уже увидел центр, но пока не ощущает периферию. Центр определяется по другому центру и чувство границы возникает по осознанию центров. Раньше государства выглядели именно так. Граница была относительна центров. Но если это разглядывать в смысле контекстов, то получается, что два контекста рождают границу? Центры контрастны и чем ближе мы к границе тем контрастность слабее. А на самой границе контраст - это насаждаемая вещь, привнесенная граница. Переход черты - осознаваем через осознание центров. Мы как бы все время оглядываемся и нащупываем центр, что бы не оказаться за пределами. Солгать не возможно. Вообще переход границы не возможен, если я не оглянусь на то, что считаю правдой, относительного другого центра правды. Предать невозможно, пока не осознаешь центры, какой из них ты теряешь и какой приобретаешь.

156. Еще тут одна сложность, я не могут говорить о центрах в плане центров, которые были здесь и сейчас. Это ускользаемо. Я могу лишь говорить о первоначальности центра, о превоначальности истины. Достоверное превоначально и именно поэтому научное, как и истинная вера разворачивают действительное в первоначальное. Научное здание, как вера восстают против времени. Тут все дело в контрасте. Отсутствии полутонов действительности здесь и сейчас. Витгенштейн говорит об "истинности о своем тогдашнем состоянии". Лучше сказать не возможно. Не "в", не "для", а именно "о". Как будто Сущее написало огромный свиток "о" жизни от начала до конца, свернула его, а мы движемся в первоначальное, вневременнОе состояние свитка, забытое Сущим в пыльном углу.

157. Контекст, как наполнение, возникает потом, как, впрочем, и осознание границы. И так я стою перед неведомым мне. Где центр, который потом будет контекстом, который родит границы? Мы знаем, но только не контекст, который из-за обреченной периферии после обречен на сомнение. Первоначально мы знаем как нечто противоположное контрасту. Контраст в нас впихнут для упрощенного. Так легче подниматься, так легче научится вообще что-то делать. Контраст, правда, потом будет очаровывать нас всю жизнь, как и контексты, и границы. Это все область контраста. И задача на следующий шаг вырваться из этого очарования контраста.

158. Когда мы стоим перед неведомым мы требуем имени, мы требуем контраста. Помните чуть выше я сказал, что невнятное названо невнятным. Но этого мы требуем. Для нас - это условие познания. Упрощение основное условие познания. Мы совершаем суицид, убийство части себя. Отрезаем. Убиваем познаваемое в малом. Отделение, отрезание чего-то от целого. Нам надо отрубить голову лошади, что бы понять как она движется и неважно, что она уже никуда не пойдет после этого. Я выломал руль, что бы познать автомобиль и он едет не управляем. Нам бы ужаснутся, но это обязательное условие, контрастность обязательное условие, ведь автомобиль катится и вокруг нас иллюзия продолжающегося движения.

159. Но рождается ли знание о достоверном при ясном отличии одного от другого? Витгенштейн утверждает: "Знание начинается лишь на более поздней ступени". Знание начинается на стадии взаимодействия, а не на стадии отсечении. Отличил, назвал и ... пути как бы расходятся, первый путь - познание, второй путь - через действие познающего. Я идут от центра к границе, которую даже не возможно пересечь. Я пойму что я что-то пересек, когда моя голова упрется в другой центр. Я иду в контексте и натыкаюсь а другой контекст.

160. Бывают отличия, которые сами по себе толкают к именам. Контексты, столкнувшись в моей голове, рождают образ. Контраст рождает ассоциацию в виде образа, опрокинутого на привычное. Образ должен повторяться, повторяться, повторяться. Повторение переживания вырвавшееся в образ рождает язык, рождает культуру. Т.е. контраст рождает переживание, которые по сути и есть жизнь в культуре, в контексте, который рождается этими переживаниями. И не важно что мы по этому поводу думаем, как мы живем в этом. Если это не будет притязания моего, это само создаст культуру, но к достоверному не будет иметь значения. Я к этому достоверному еще не готов. Достоверно лишь то, на что я имею притязание, только лишь это. Притязание как единственный путь к знанию.

161. Притязание мыслителя не обязано быть направлено на достоверное. Это не обязательное условие. Притязание мыслителя может быть довольно далеким и случайным. Незнание не может на это влиять, или может, но в очень не значительной степени.

162. Притязание может вылиться через контекст в зависимости от шакалы компетентности либо в веру, либо во встречу с так называемым научным достоверным. Притязание может быть очень сильным и вера может приблизится к достоверному очень близко, даже при минимальной компетентности, обыденной компетентности. И крик громкий со стороны: "Откуда он это знает?". Не надо задавать этот вопрос, он неуместен. Цитирую Витгенштейна: "Притязание - это долговое обязательство, которым обременена сила мысли философа".

163. Долговые обязательства берутся в привычном контексте, в контексте подсказывающем, а разрешаются долговые обязательства в области причуды, в области заминки. Но тут надо осознавать, что контекст - это как нахождение в сознании. Лунатик бредет вне контекста, а нам надо осуществляем притязания в состоянии осознанного контекста здесь и сейчас, пусть даже он непривычный и не подсказывающий? И контекст, как привычный так и не привычный, к сожалению, становится частью нашего утверждения, как точке в притязаниях. Но к достоверному - это уже не имеет ни какого отношения, хотят сама эта грань встречи двух контекстов нащупана может быть. Но достоверное ли это?
seringvar: (Default)
Закончил я наконец сегодня одну жалобу в ЕСПЧ. Интересная жалоба получилось.

Сидит один горемыка в тюрьме и его периодически лупят в местах лишения свободы. Видимо он конфликтный какой-то, его то заключенные отлупят, то охранники отлупят. Понятно, что надзорные органы на это не обращают внимания ни какого. Один ответ: "все в рамках закона".

Жалоба давалась сложно, потому что мы писали жалобу с отцом заключенного. Отец очень плохо понимал, что от него требуется. В конце концов замучался совсем и говорит: "А может я вам заплачу, а вы возьмете документы и сделаете мне жалобу?". Я отказался, потому что деньги не беру за это. Отец заключенного меня не понимает.

И тут у нас длинный разговор получился. Ниже изложу вкратце основные свои аргументы.

"Это проще всего превратиться в юриста, который за деньги все делает. Но ведь мне не доходы нужны, а то что бы мир начал меняться в сторону справедливости. А значит, если вы хотите защитит своего сына, то давайте это делать вместе. Проще всего сделать так, что ответственность за защиту возьмет на себя кто-то знающий. Но мне думается, что ответственность должна быть разделена между вами и мной. Вы защищаете сына, а значит я вам помогаю в его защите. Я выращиваю вашу ответственность за то, что с ним произошло. Вы меняетесь и сами начинаете творить справедливость.

Если я возьму у вас деньги, значит вы с деньгами скините ответственность с себя на меня. Вы же платите, а я вам уже должен, а вы свободны, хотя сына сотворили сами. Но если вы не платите, и мы вместе составляем жалобу, то ответственность и за результат лежит на вас в том числе. Если мы проиграем, то вместе. Не я проиграю и мне будет стыдно, что я взял деньги, а результата не получил. А мы вместе проиграем, а значит вместе будет ответственны за то, что произошло. И ведь некого винить, только себя, за то что не дожал, не дотащил ответственность до победы".

Мир меняется не от того, что слабый наказывает сильного за несправедливость. От этого мир не сдвигается в сторону справедливости ни на миллиметр. Мир меняется, когда слабый, не смотря на свою слабость, перед сильным берет на себя ответственность за собственную защиту. Мир меняется, когда слабый находит в себе силу для защите чего-то ценного для себя и для других. Не покупает эту ценность, а что-то делает для ее возникновения в этом мире.

Если я хочу что бы слабый остался слабым, а сильный остался сильным и справедливость при этом как-то возникла, то мне надо что-то делать по созданию прокладки защищающей слабого от сильного. Создания институтов права, создания принципов и система, все что смягчит удар сильного по слабому, но слабый останется чем он был и сильный останется чем он был. Слабый будет все глубже уходить в свою слабость и винить сильного, а не себя, а сильный будет радоваться своей победе и не понимать, что он корежит мир несправедливостью для своих потомков.

Но если я хочу, что бы слабый стал сильнее, что бы слабый вдруг понял, что часть несправедливости в этом мире лежит и на его плечах, что он сам виноват в том, что с ним происходит, то мне нельзя брать деньги. Мне надо сделать так, что бы слабый поверил в себя, поверил в то, что победа над несправедливостью - это судьба и слабого в том числе.

Слабый не должен стоят в тупике слабости, как безысходности, как условии поиска сильного для защиты себя, поиска сюзерена, поиска хозяина, в крайнем случае поиска временной прокладки из юриста, который защитит его от ужаса. Слабый должен понять, что он сам и есть хозяин своей судьбы. Осознать свое поражение и не стать рабом, а подняться, найти силы распрямится в слабости и поверить в себя, при полном понимании своей слабости, стать хозяином своей судьбы.

Вот такой разговор получился, вот такие мысли пришли мне в голову после разговора.

Мужик трижды переделывал жалобу. Он похоже смирился со своей неудачной судьбой. И это ужасно. Тем не менее то, что сегодня доделывал я было уже довольно прилично по содержанию. Смогу ли я поселить в него ответственность за свою судьбу, ответственность, которую он потерял в силу стечения обстоятельств? Не знаю.  
seringvar: (Default)

Это размышление над текстом Сергея Александрийского «Комната»


  1. Дезориентация — это нормальное состояние? Жить и находится в ценностном поиске — это общее описание. Просто временная договоренность по ценностной ориентации вдруг оказывается преобладающей ориентаций. Но это преобладание временно. Вспыхнуло и стайка метнулась и подчинилась некоторой ценности. А ценность — это то, что мы подчиняем своим нуждам или то чему мы подчиняемся?


  2. Не хочется про гуманизм, но судьба его так же связана с кратковременным подчинением. Но если смотреть на гуманизм, как на именно путеводную звезду человека бредущего по привычке в область договоренности, то это договоренность рабов или это договоренность хозяев? Все разбивается о первый же вопрос о том какой человек в центре. Человек — да в центре, но какой он, как выглядит. Ответ - любой не отвечает на вопросы. Потому что вопрос так же звучит от людей и вопрос рабов об одном человеке, а вопрос хозяев о другом человеке.


  3. Человек центр мира и брюхо его надо набить. Центр мира желания человека? А мы обслуживаем этот центр, мы обслуживаем машину желаний. Вернее мы сами машина желаний.


  4. Пока все в области сакрального, как озарения — еще куда ни шло. Но достаточно только начать выталкивать это в реальную жизнь, сакральное осыпается и, о Боже, мы никуда не идем. Все остановилось. Вроде человек стоит в центре. Вроде все понятно, но мы обслуживаем себя и никуда не идем. Мы остановились. И это смерть. Т.е. Мы поставили в центр мира человека и убили его. А может мы отдели сакральное от Человека и человек тут же умер.


  5. Что же там происходит? Видимо это феномен сакрального. Сетка сакральна, как сетка. Но как только мы начинаем обслуживать вектор построенный на основе сетки, то тут же рассыпаемся.


  6. Перед глазами стоит картинка, что некто сыпет разрозненный песок в воронку в ожидании что с другой стороны воронки струя превратиться в нечто хорошо направленное, но налетает ветер и разрозненность песчинок усиливается, хотя вектор заданный воронкой можно ощутить. Все зависит от силы ветра.


  7. А может когда ориентиром оказывается сетка в виде Человека с большой буквы, то сетка сама себя ужасается, потому что внутри нее заложено распыление? Т.е. с вектором определенности при постановки Человека в центр мы закладываем и вектор не определенности. Если в центр ставить нечто другое, то этого может не случится, но с Человеком все сложнее. Распад, гниение заложено природой в цельное. Но распад камня рождает песок, который может потом опять спрессоваться в камень. В Человеке все не так?


  8. Цельность, распад, полураспад, все это заложено внутри. Мы требуем от себя распада. Мы требуем распада снова и снова.


  9. Если я зявляю миру о своем существовании: «Я есть», то я говорю о своей целостности. О собственном ощущении целостности. Даже если у меня нет ног и рук, а все равно мыслю себя целостным. Я цел потому что я вижу себя целым. И целостность вдруг стала диктовать нам условия всего. Мы изобрели свою целостность и попали к ней в рабство. Так может требование собственного распада снова и снова — это условие нашей целостности? Попытка избежать рабства?


  10. Растворенное и вечное — это обе целостности? Т.е. воронки перед песком ссыпаемым в воронку никакой нет. Просто так думает песок. Это условие его целостности.


  11. Выбор не в том что жить или не жить, в плане делания или безделья, а выбор в том что бы встретится с целостностью или пропустить ее мимо себя. При этом не важно как она будет выглядеть. Не в идолах дело. Сакральное лишь условие временного, промежуточного понимания. Такая знаете ли временная формула для продолжение более сложного расчета.


  12. Но, похоже, сакральное нас подчинило, обезоружило. Мы утратили возможность слышать целиком. Сакральное оглушило нас. Нет, даже не сакральное. Нас оглушил пафос не наполненного целого подчинившегося оболочке. Мы оглохли от разговора о Человеке и не услышали самих себя как целое, как Человека-целое. Наверно от нас ускользнуло «вопрошание к Бытию», как разное целое, в смысле другое, все время другое целое.


  13. Тут ведь еще вызовом может являться и состояние окончательности цели. Само по себе опустошающее и лишающее тайны. Все что наполняет понятным не имеет смысла, все что наполняет тайной выталкивает дальше. Но это тольное не имеет прав быть сакральным в плане запрета дотрагиваться до тайны. Тайна, а не пустота.


  14. Искушение очередным конечным воплощением, очередной окончательной целостностью тянет нас и лишает силы. Тут надо понимать, что мы можем случится в этом, но воплотить нам это не дано, а попытаться сделать это — значит опустошить.


  15. «Моменты непрерывного выбора» - это и есть выбор своей целостности. Александрийский прав «мы не результат Большого взрыва» - мы и есть сам Большой взрыв, мы воплощение непрерывной культуры Большого взрыва через «момент непрерывного выбора». Т.е. рассеянность песка целостно именно моментом выбора каждой песчинки. И это выбор своей целостности.


  16. Но тут приходит самое страшное искушение, искушение временем. Как будто Бог развернул существование сущего во времени, что бы мы увидели и тут же свернул его и бросил свернутый свиток в дальний пыльный угол. Мы взрыв без времени, когда целостное случается разу во взрыве, до взрыва и после взрыва. Все сразу. Все разлетелось и тут же сложилось в целостное и тут же опять разлетелось и опять же сложилось в бесконечное количество возможного целого и все это в одно мгновение, потому что времени нет и не будет.


  17. Мы реально как дети «увлеклись игрой» со временем, при его полном не существовании. Дети ведь стоят перед вечностью, перед безудержно бесконечным наличием будущего при полной уверенности в пустоте внутри. Но времени и пустоты нет внутри. Этот «чудесный мир» уже до этого всегда был, без временно, вечно был в нас и был тем самым целым, что и есть по сути Мы.


  18. Он бросил в угол свернутое сущее и вручил нам время для втискивания ошибок в целостное, как дверей внутрь себя.


seringvar: (Default)
И это разговор не про еду. Тут все про другое. Про сдержанность во злобе, про не желание зла другому, про то что бы себя на это долгое время, до 15 апреля, как-то постораться контролировать. Как закипает возмущение другим человеком, тут же вспоминаешь что Великий Пост идет и смиряешь себя. Нельзя, нельзя, грех это в Великий Пост злится. В другое время тоже злится нельзя, но в Великий Пост - это страшный грех.

Если будешь злится в великий пост, если не удержишь собственную страсть в Великий Пост, то может произойти непоправимое, не наступит Воскресение, не придет Пасха.

Смешно все это кажется, а с другой стороны... Тут люди все кричат, что мы православные, что православных в России большинство, а как оглянешься сколько злобы льется тут же задаешь себе вопрос: а православные ли мы? Сидим, ковыряемся в других, выискивает отвратительное, себя оправдываем, себе лжем о собственной правоте, себя тешим неправильностью других, себе кланяемся, а другого поносим. Хоть на словах, хоть мыслях - не важно. Грех это.

Не православному можно злится в великий пост, страсти свои не усмирять им можно, а вот православному нельзя. Надо сжать себя на это время и полтора месяца злобу свою, свои страсти и страстишки взять под контроль, удержатся от плохого слова, от плохой мысли, от желании другому плохой судьбы, несчастий, от вранья, от гордыни, от оправдания собственного, от много еще чего... Удержаться!

А еда? Забил тут в поисковике слова "Великий пост" и в картинках одна постная еда вышла. Вот так и получается, что Великий пост - это что-то типа диеты. Великий пост - это не про еду. Еда - это уж потом, это уже на втором плане. На втором плане мясо не есть, молока не пить, от животной пищи воздержатся. А если сорвешься в еде, то Бог простит. А вот если сорвешься во злобе, в ненависти, в собственном оправдании... Это уже пострашнее будет. И Песах придет и вроде как Восресение случится, а оглянешься кругом, а Христато рядом и нет, не воскрес, потому что не сдержал себя, потому что не искал в другом человеке добра, не искал в другом человеке Бога. Пусть он, другой человек, ошибался, пусть он делал что-то не так, но я не искал в нем лучшее, не искал в нем самого главного ради человека на этот свет пришел. Не искал, а злился на него, и все себя тешил его ошибками и преступлениями, собственную гордыню. Другого хаял, а в себе беса выкормил.

Так что Великий пост - это не про еду. 
seringvar: (Default)


Когда человек шагает за предел жизни, вдруг кажется, что слова его были более правдивыми, более справедливыми, более честными, чем говорим мы. Вглядываюсь в слова Володи из прошлого, вслушиваюсь и думаю о их чистоте сказанного, о том, что это как-то мне помогает вглядется в сейчас и в потом. В словах уходящего всегда есть нечто большее чем слова. 
seringvar: (Default)
139. Всегда разглядывать возможное, учитывать возможное, когда-то утвержденное (в прошлом ли, в будущем ли), но переведенное в разряд опровергнутого, но оно может быть. Сомнение - это как раз и есть такое переживание, которое разглядывает на ряду с явным возможное. Потому что и сегодня и завтра очевидность разная, а мотивация выталкивает нас к случайному (у Витгенштейна это звучит как - "по милости природы"), а не к достоверному. Мы не в ладах со временем. Оно становится условием случайного, основным условием. И даже лучше сказать так. Наше отношение ко времени становится условием случайного, а не достоверного. Какое? Да очень просто. Наше отношение ко времени, как к пространству, как к пути, которое имеет что-то сзади и что-то впереди.

140. Потому что не только память, но и очевидность способна на обман. Т.е. точка в которой сходятся прошлое и будущее, сама по себе, способна на обман. Но тогда положится не на что? Ну хотя бы в разговоре про правоту. Получается право - это про "Я" плюс "другое". Формула какая-то не совершенная. Давайте разберем. Берем две сущности "Я" и "непосредственная очевидность". Допустим мы вытащили в область "непосредственной очевидности" полотенце, которое завтра будет или шарфом, или повязкой на глаза, на бедре, на голове, на руке. "Другое" - это игра? "Я" и "игра"? Т.е. начало это игра, как с выбором Далай Ламы. Ребенок тянется к игрушке и возникает то, на что можно положится.

141. Но далее я начинаю как бы две игры? Я начинаю игру "вещь" и я начинаю игру "имя". Получается и "вещь" и "имя" оказывают опорой. Но тут опять всплывает следующая сложность, либо я умерщвляю, либо я призываю к вечной игре, к неподвижной игре. Замолчу.

142. В любую нашу игру вторгается другая игра или я в подвижности оказался на периферии своей игры. Мы наверно неправильно относимся к периферии, как нахождении в точке где сходятся "игра" и "не игра", "вещь" и "имя", "замирание" и "движение", "свое" и "не свое". И главное здесь именно понимание "своего" и "не своего", через это и только это можно разглядеть периферию в ее сложности. Дети, старики и безумцы периферийны в играх, потому что они наиболее близки к игре. И в них фундаментализма игры больше, чем в самом серьезном и разумном. Но фундаментализм как сомнение в сомнении, но не разумном, а в сомнении как собственной периферии по своему существованию.

143. А радикальный фундаментализм - это осадить.

144. "... сомнение само покоится только на том, что вне сомнения", а вне сомнения мы сами. И тут остается понять - периферия чего мы? Мы сами как сомнение в чувствах, в виде периферии в пространстве. Этот извечный поиск периферии, через повторяемость, как определенную игру. Повторяемость, как условие эмпирики и как не повторяемость как условие эмпирики. На границе все может случаться, периферия обязательное условие этого. Т.е. эмпирическое скрадывается ближе к центру, потому что уже не случается неповторяемости, а повторяемости слишком много.

145. Повторяемость - это область веры и потеря эмпирического, хотя повторяемость - это главное условие эмпирического. Вера заставляет нас овладевать чем-то, что в центре, периферию чего мы обнаружили. Но овладение - это вхождение в культуру несомненного. Это так же близко к вечности, как и к умерщвлению, того чему мы начали служить на периферии, культуре чего мы подчинились.

146. Получается, что игра усложняется и убивает сама себя. Изгоняет игру. Получается, что случайное на периферии, не повторяемое на периферии, как и не часто повторяемое на периферии - это не посыл к центру, где повторяемость убивает само себя, а посыл к целому. И центр здесь ни при чем. И видимо так же примерно устроено время.

147. Получается, что начиная с сомнения и рождая вектор идущий к достоверному, мы приходим не к достоверному, а лишь создаем самим движением от периферийного к центральному целостное. И более ничего. А достоверное как-то не случается. Оно выскальзывает. Потому что в центре нечто похожее на черную дыру, забирающую саму эмпирику и рождающее веру, как несомненное и бессмысленное.

148. Но целое я бы обрисовал еще сложнее. Игра начинается для нас когда мы начинаем сопереживать сопутствующему чувству. Когда движение от ощущения достоверного от периферии к центру вдруг рождает чувство целого, но целого как сопутствующего, стоящего и над эмпирикой и над верой.
seringvar: (Default)
Недавно прочитал у Сергея Аверинцева, в комментарии к его же переводу Евангелие от Марка, следующую фразу об аресте Иоанна Предтеча и начала проповеди Христа, в которую Аверинцев предлагает погрузится.


"А после того, как Иоанн был схвачен, пришел Иисус в Галилею, возвещая Благовестие Божие и говоря, что срок исполнился и Царствие Божие совсем близко: "Покайтесь и веруйте в Благовести!".

Для разъяснения фраз
ы "срок исполнился" Аверинцев приводит книгу Даниила из ветхого завета "запечатай книгу сию до последнего времени".

Так вот срок исполнения запечатанного это не просто время, которое где-то записано и оно случится в любом случае, что бы мы не делали. Срок запечатанного исполнится в момент отчаяния, потерь и утрат. Почему Христос не проповедует до ареста Иоанна? Ему же есть чего сказать!??

Момент полного безысходного отчаяния отмечен так же в святоотеческих текстах. Это важный момент потери и утраты, важный момент отчаяния, обреченности и перемен.

Наша культура, если она реально христианская, держится на этом сакральном моменте, пронизывающем всю нашу культуру. Извечный страх перед отчаянием и ожидание отчаяния. Вечный апокалипсис. Вечные последние времена. Вечная инициация.

У нас не случается демократия именно поэтому. Нам, похоже, надо как можно сильнее отчаяться, что бы быть готовыми к переменам. Мы не умеем легко расставаться с тем, с чем необходимо расстаться. Мы видимо так и не хотим создать не отчаянной культуры прощания с прошлым ради будущего.

И наш любовь к вождям, похоже, имеет те же корни. Вы заметили, что мы не просто всегда прощаемся с очередным нашим лидером, мы прощаемся с ним в полном отчаянии и глубокой ненависти. Мы не можем строить ничего вне отчаяния. Почему наша культура не мыслится вне мобилизационной модели? Мы должны бросить в сегодня все до полной нищеты, что бы у нас ничего не осталось и что бы мы прокляли все, что нам ценно. Что бы все когда-то ценное для нас встречало бы на губах наших детей усмешку разочарования. Мы мобилизуемся даже в девальвации. Мы не хотим слышать сигналов, нам нужно что бы девальвация вопила в наши уши до полного одурения.

Мы можем начать говорить благую весть, только когда все ценное обречено... У нас, похоже, есть какое-то особое отношение ко времени...
seringvar: (Default)
Был на круглом столе о Правах Человека в СыктГУ. Спасибо пригласившим.

Картинку взял здесь.

Мы почему-то все больше и больше оправдываемся перед Правами Человека, видимо они как-то случились в этом мире, а мы нет. Мы врем и оправдываемся. Иногда собственную ложь мы хотим разбавить и добавить пафосом. Боже, я заметил, что прошлое нас научило именно пафосу, похоже все остальное нам приходит намного тяжелее чем пафос. Нет ничего - навались на пафос.

А еще мы все время сваливаемся в область показной заботы о слабых, прикрываемся ею. Для ценностей Права Человека - это не худший вариант, Права Человека - это про слабого стоящего перед сильным, перед очень сильным. Но это не про вообще слабого стоящего перед сильным, как нам хочется подать это другим, а стоящего перед сильным по поводу очень малого объема конфликтов. Здесь требует отбор, здесь требует понимание узости поля под названием Права Человека. Только эта узость прощает Правам Человека все остальное. Как только мы шагаем за пределы этой узости ценности Права Человека превращаются в орудие самоубийства концепции Прав Человека.

Мы выпали в беседе из этой узости, предсказуемо выпали. Сидишь, слушаешь и понимаешь, что не выпасть не могли. Потому что узость Права Человека не понятная, не понятна даже тем, кто ее преподает. А юристам так вообще нельзя вручать в руки Права Человека, они из них сделают картонную дурилку, которой будут пугать оппонентов в судебных процессах. Политики будут продавать, что они собственно и делали на круглом столе. А правозащитники будут просто боятся этой узости Права Человека.

"Права Человека - это про сносно" - говорю я на круглом столе словами своего друга-мыслителя. Видимо это никто так и не понял. А вернее не хочет понять. Права Человека - это про сносно для маргинального, для асоциального, для и так уже потерянного для общества. Права Человека - это не про успех, не про победы и достижения. Права Человека - это возможность, последнюю возможность не потерять того, кто и так уже потерялся. А что мы? А мы как случайность, как погрешность.

Но почему же Права Человека - это про узкий набор прав, для узкого и низкого? Все сводимо, как нам кажется к нулю. Но мы с вами измеряемы именно этим нулем. Мы хотим себя мерять успехом, а измеряемы мы именно нулем и, увы, нулем не умиленным, не приятным, а отвратительным.

Мы даже молодежь приучаем мыслить о недостойности нулей Прав Человека . Они эту риторику выучили. "А почему Брейвик...?" А потому что он стремящийся к нулю и Права человека испытываются именно там. Зазор между человеком и бесчеловечным, только той едва заметной щели между реальностью и почти пустотой, в которую мы просовываем прокладку в виде Права Человека.

Смотрим на институты защиты, советуем институтам защиты, а что защищаем - не понятно. Вернее оно как-то вроде есть и вроде как только мы начинаем говорить, оно превращается в такого убого уродца, которого бы лучше не было. Права Человека - это не Богадельня. Да, это про слабого, но не Богадельня. Мы глядимся в Богадельню как в зеркало, любуемся собой, а Права Человека нам не нужны. Эту ценность мы перекуем в интерес, в карьерный, в юридический, в коммерческий, в политический, потому что Права Человека для нас - это Богадельня.

Права человека - это не про наше тело, нашу душу и наших близких? Да, именно. Права человека это про тело, души и близких, но не наших, а самых отвратительных слабых перед вздыбленностью самых сильных, желающих ценности свести к интересам.

Нам этот путь еще идти, идти и идти... Всем нам, всему человечеству. Мы еще десятки раз потеряем Права Человека в этом длинном походе.
seringvar: (Default)
133. Хотя сомнение - это поиск границы, а граница - это утверждение, границу чего мы ищем? Граница для нас это доказательства существования? Каждый поход в сторону границы - это поход обнаружения существования на самом деле, а через это подтверждение существования себя? Граница - это непрерывное подтверждение себя? Но тогда утверждение - это предположение, а сомнение, как начало ощущения границы - это по сути самый близкий подход к достоверному. Утверждение тогда всего лишь опора, при этом не обязательно обдуманная опора, а чаще всего это опора аксиоматичная, которую опасно доказывать. Утверждение - это точно не про думать. А думание, настоящее думание начинается не с аксиом, а с сомнения и достоверное начинается с сомнения.

134. Но сомнение более позднее, чем утверждение. Вера и глубокая вера - это про две разные достоверности. И в котором из эти разных вер спасение? И погружение в глубину возможно только по веревкам сомнения, а не по ступеням утверждения. А соприкоснуться с достоверным, со знанием о достоверном можно лишь прибывая внутри, лишь сделав сомнение своей опорой. Т.е. сомнение заглядывает внутрь уверенного, основательного, опорного. Сомнение разрушает или ищет? То что сомнение своим фактом проникновения уже разрушительно. Но без сомнения границы явления не обрести, а значит вера без сомнения, предчувствующего границу, быстро подменяется. Сомнение рисует устойчивую границу формы и тем самым укрепляет веру, делает ее более глубокой. При этом надо иметь ввиду постоянное сомнение, как явление, как явление постоянного нащупывания границ.

135. Контекст постоянно подмывает границу выявленного, а потому сомнение как единственная конструкция способная уловить границу должна быть условием глубокой веры. Ничто не выдержит испытания вызовов предъявленных контекстом без сомнения.

136. Идентификация границ через сомнение - это одно, но идентификация себя вообще через сомнение - пагубно. Это как-то надо резвести в разные стороны. Здесь не разговор про себя как целое, здесь разговор про себя как суть. Сомнение способно нащупывать границы, но так же способно, если вовремя не остановится, усомнится в возможности границ. И это один из очень легких путей. Здесь ведь посягательство уже на мир как таковой. Т.е. должна быть условленность, вера, договоренность, что что-то есть. Самим по себе наличием, и даже более правильно "предсказанием". Как сомнение предчувствует границу, так и наше наличие и наличие мира - случается в виде предчувствия себя самого и мира. Вот это предсказание не может быть разрушимо, не может, не должно соприкасаться с сомнением. Вернее это из другого мира. Сомнение - это область периферии, сомнение обязательное условие маргинальности и мысли центра не смеют позволить себе сомнения, в отличии от мыслей-маргиналов, смысл которых именно в сомнении. Они пограничники. Им нельзя пожимать руку, их надо благодарить, но заразиться их культурой страшнее всего.

137. Но наши сомнения о божествах и сомнения об инопланетянах - это от разного. Не понятно что более разрушительно, в чем больше мистики. У меня иногда такое ощущение, что радикальный фундаментализм - это сомнение в Боге, это сомнение в божественной силе игры. Заметили, радикальный религиозный фундаментализм рождается в обществе отравившемся атеизмом. Там атеизм больше чем веры. Это такая суицидная попытка доказать себе, что веры в Бога больше через убийство Бога. Люди как бы простились с Богом, но пытаются Его вернуть себе через "правила", через "основные постулаты", через встречу того и другого. Отказ от Божественной игры и начало своей игры, которую объявляют единственно истинной и задергивают старой шторкой божественной игры.

138. Нас перестало интересовать достоверное, а пристально разглядеть себя, собственную культуру, собственный язык мы уже не хотим. Мы не хотим тянутся к божественному в себе, мы не хотим врученный нам инструмент использоваться, мы хотим ненавидеть. У нас общая патология обманутых Дед Морозом детей, которым не понравился подарок. Для нас достоверное, то во что мы вымучили и во что мы заставляем себя верить, что бы не потерять веру. Сомнение мы изгнали, потому что сами убили все сомнением безбрежным. Мы запрещаем себе сомневаться в том уродце, в которого мы принуждаем себя верить. Это наша психологическая травма человечества. Мы сами себя победили и продолжаем убивать себя.
seringvar: (Default)
Заглядываю в Николай Кузанского и теряюсь в его вечном 16 веке. Это уже что-то над временем. Мысль выедающая меня о том, что время это единственная жертва Бога дьяволу, что бы мир случился должна развернутся. Всеобщее жертвует локальному стремящемуся к всеобщности время. Мы - это то самое локальное претендующее на место всеобщего. Извечное наша ошибка, извечный наш грех, по сути которым мы и является изначально и будем является постоянно. Зачем Всеобщему нужна эта потуга локального. А что бы разглядеть себя, но тогда локально останется слепо. Что же делать. И вот тут возникает время, как ответ локальному, как спасательный круг локальному. Только во времени локальное может случится перед лицом всеобщего, только во времени локальное может разглядеть себя в всеобщем, только во времени всеобщее может заметить локальное и разглядеть себя.

Мы рождены позволением времени развернутся в нас.
seringvar: (Default)
124. Безопорность усвоения человеком. Любое усвоение как бы повисает в воздухе. Само момент прихода чего-то не просто важного, но настоящего важного. Тут нет ничего, не пространства, не времени, ни верха, ни низа. "Уверенность заложена в сущности языковой игры". Т.е. безопорность - это где-то в области даже не нашей уверенности, а уверенности самой по себе, она проистекает из мерцания языковой игры. Или вернее сама языковая игра по сути своей мерцание, которое программирует наш мозг на уверенность. Это какой-то надчеловеческий гипноз. Может быть поэтому у животных больше уверенности, потому что там программирование проще. Мерцание достоверных смыслов быстрее достигает двигательных реакций. У нас же все сложнее.

125. Самым сильным проявлением отличия и сложности нашего программирования со стороны достоверного является именно вера. Мы "обследуем само ... обследование". Сначала религия отсюда, потом наука отсюда. Мы стоим не перед предметом, мы стоим перед сутью предмета, но к сути мы заходим через разглядывание самого процесса исследования любого предмета, как самого себя. Человек как в зеркало глядится в предмет. Но суть приходит лишь разглядывание себя разглядывающего себя в предмете. А иначе в предмет не зайти.

126. Это не излишнее для понимания обычного. Без этого нас нет. Делая иначе, наше сознание как бы исключало нас, но объективной сути предмета от этого не возникало, как бы мы этого не хотели. Объективное только через впускание "излишнего" - себя самого. И мы заходим сюда целиком, на подобии божественного вхождения. Бог не может находится в предмете окружающем частично, в нас Бог не может находится чуть чуть. Он во всем целиком. И мы, в подобии Бога, заходим в предмет целиком. Это вхождение нам вручено, это и есть божественное внутри нас.

127. Но это только само вхождение во все целиком является нашей божественностью, все остальное наше, чисто наше. Контекст каждого, обычай каждого, уникальность каждого. Может быть наша задача в том, что бы разглядеть уникальность нашего личного сомнения врывающегося с нами в каждый предмет? Но это уже сверх задача. Простая задача в том, что бы хотя бы себя разглядеть, но через себя, через собственное сомнение можно разглядеть и сомнение других, как смысл.

128. Наиболее яркое переживание это слезы и смех в сомнении. Любая шутка - это сомнение, это как бы перепад с одной возможной стороны предмета, на другую неведомую. Любая шутка периферийна, как и любое сопереживание. Мы живем в своей индивидуальности именно в этом. Наше самое человеческое - периферийно, в полутени.

129. И именно поэтому мы обрекаем достоверное на вечном нахождении в области сомнения, в своем обычном. А наша вера рождается как переживание по поводу процесса, не более, хотя именно сам процесс рождает самые достоверные смыслы, самые близкие к Богу.

130. Может быть потому в начале, в смой примитивной форме религии мы часто натыкаемся на транс, как на приобщение к процессу поиска себя во всем. Да и современные формы религии то тут, то там занимаются микро-трансами, ошеломляя тело человека яркостью, изнурением, запахами и т.п. Это как выпадание в другое биологическое обычное, что бы уловить момент процесса.

131. А дальше поиск похожего, признание обычным и для этого и для этого. Вся наша коммуникация - это движение от интеллекта к контексту, даже может быть в признании слабости.

132. Но как же это разглядывания процесса и себя связать с достоверным. Хотелось бы остаться и заявить, что это и есть единственно достоверное. Очень бы хотелось. Тогда любое происходящее вдруг оказывается истиной во все ее полноте. Но тогда руки опускаются перед безосновательностью. Нельзя же все время кивать на Бога. Это безответственно. Постоянство не норма. Не постоянное норма. Язык возникает из пригодной логики, из пригодного процесса, из пригодного здесь и сейчас, сию минуту, а потом язык возникает заново и норма вдруг оказывается далека от постоянства. Постоянство - это скорее наше усилие по разглядыванию себя самого. Пока мы ищем себя в отражении мы там есть. Мы рождаем обычай и придерживаемся обычая. Нас не интересует предмет как таковой, на интересует наше в предмете. Смысл в нашем пользовании миром. Мы не можем воспользоваться горой? Можем, в том-то и дело, что наше божественное врывается везде, даже если мы не способны взять гору руками. Напомню это и есть по сути наше божественное.
seringvar: (Default)
Нам опять надо вспоминать легенду рассказанную Чингизом Айтматовым про манкуртов. Человек без прошлого, человек у которого отобрали прошлое и он, не зная прошлого, подсознательно его боится. Боится взглянуть прошлому в глаза и ради спасения сегодняшнего убивает собственное начало. Надо перечитать "Буранный полустанок". Он наивен, но честен.


Мы в ужасе от прошлого. Мы боимся нашего прошлого. Мы не верим, что честный рассказ себе самим о самых потайонных уголках нашего прошлого оздоровит нас и сделает нас сильнее. Мы хотим что бы прошлое замолчало. Нет, мы не хотим, что бы черное стало белым, мы этого точно не хотим, мы хотим просто что бы прошлое замолчало, мы очень хотим быть манкуртами. Только в таком положении, мы почему-то считаем возможным светлое будущее.

Это точная копия идеи большевиков. Разрушение мира прошлого, что бы на его развалинах построить будущее. Надо отказаться от прошлого. Надо заставить каждого в этой стране отказаться от собственных корней, от всего того хорошего и плохого что случилось с ними в прошлом. Надо оторваться от прошлого, потому что оно было не правильным. Большевики видели будущий светлый мир только оторванным от вчера. Полиции до власти большевиков не было, а значит надо праздновать только день новой милиции. Армии до большевиков не было, а значит надо праздновать день только Советской армии. Из прошлого можно оставить только "нужное" рабоче-крестьянское прошлое, но что бы ни-ни, что бы оно было не таким каким оно было на самом деле, а крашенным, лубочным рабоче-крестьянским. А все остальное надо выкинуть. Кладбища, как хранители прошлого должны быть разрушены, а из могильных плит надо строить новые гаражи, новые бараки. Прошлого не должно быть, должно быть "правильно" прошлое.

Сегодня от нас требуется  опять тоже самое. Да и мы сами хотим того же самого. Полное повторение. Нас отучили от нашего прошлого. Мы должны быть манкуртами. Мы рвемся в манкурты. Не пришлый нам натягивается шкуру верблюда на голову, мы сами себе натягиваем шкуру верблюда на голову, что бы она выдавила из нее мысли о прошлом. А потому что мы в ужасе от прошлого.

Я был сильно удивлен, что это люди вскинулись на списки работников НКВД, просты списки тех, кто служил в НКВД. Они даже не были палачами, они просто служили верой и правдой власти пришедшей в Россию в 20 веке. Многие из них даже не расстреливали и не подписывали. Но ведь люди заголосили про эти списки просто взглянув на них и придя в ужас. Ужас прошлого прошиб их до самых глубин души. Они страшно испугались прошлого. Кошмары охватили их и они завопили, в ужасе, что это надо срочно убрать, убрать, убрать. Мы испугались собственного прошлого, мы сами в ужасе от того, что мы натворили. Мы в ужасе от сотворенного и пока для победы над нашим животным страхом хотим только одного, лишиться прошлого. Мы хотим натянуть сырую шкуру верблюда на свою голову, что бы прошлое исчезло.

Если кошмара не было в 1937 году, почему мы так его боимся?

И чем глубже мы вглядываемся в прошлое, тем страшнее нам становится. Нам нужны в прошлом только идолы, идолы, идолы... Из прошлого должны выглядывать пустые глазницы идолов. Не живых людей, а только идолов. Почему? Потому что нам как самым рьяным язычникам нужно капище для принесения жертв, что бы искупить будущее, которого мы так же боимся. Николай - идол, Сталин  - идол, Иван - идол, Петр - идол, Пушкин - идол. Мы не хотим видеть их людьми, мы не хотим их живыми с их ошибками и метания, с их страданиями, нам нужны идолы, что бы бросить к их ногам жертву, а если идолы не сработают то можно будет идола ударить, проклясть, возненавидеть, растоптать.

Мы не хотим прошлого, потому что мы его боимся и опрокидываем этот страх на будущее. И чем страшнее нам от холодка безысходности прилетающего из будущего, тем больше злобой мы охватываемся в отношении собственного начала, которого у нас нет.

Я докопался до 12 колена своей семьи, до начала 16 века. И чем больше я узнаю о своих предках, тем больше страшных подробностей выплывает наружу. Они жили и совершали очень много ошибок. Но я очищаюсь через эту правду о моей семье, о моих предках, через их боль, через их потери, через их разочарования и жестокость, через их глупость и страсть, через их веру и преданность, через их подвиги и предательства.

Нам надо перестать отрешаться от прошлого. Только смелый взгляд в прошлое рождает будущее. Нам как-то надо отказаться от нашей уже вековой привычки скрывать прошлое. 
seringvar: (Default)
Не совсем верным было бы сползти в область символики языка второй половины 20 века объясняющего происходящее здесь и сейчас. Все это ответ на глобалистский вызов, даже лучше так сказать, на серию глобалистский вызовов начавшихся в конце 20 века и грозно скрежещущих в 21 веке.

Антиглаболистский стержень насаживает на себя одного политика за другим. Часть мира в ужасе отшатнулась от всеобщего как пропасти единственно возможного. Может быть важным было бы поставить вопрос о гуманизации антиглобализма. Ведь не важно какими ценностями ответит общество на вызовы устаревания предыдущих ценностей, и от чего к чему будет шарахаться. Я думаю не важно. Важно что бы эти шараханья остались в рамках отказа от чего-то более опасного, например отказа от насилия. Важно что бы эти шараханья были в рамках гуманизма и не покидали эти рамки. Хотя - это тоже не сбыточная мечта.

Ценность защиты личного и ценность защиты группового-всеобщего загораются внутри нашего животного и полуживотного. Но все же, все же, все же в течении многих веков уже выработался набор более-менее принимаемого всеми сторонами, например отказ от людоедства. Увы, мы периодически соскальзываем даже с этого всеобщего слабого, но договора. Увы, увы, увы.

Profile

seringvar: (Default)
seringvar

April 2017

S M T W T F S
      1
23 4 567 8
9 10 11 12 13 1415
16171819202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Page generated Jul. 26th, 2017 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios