Expand Cut Tags

No cut tags
seringvar: (Default)
Сегодня Отцу Александру Меню должно было исполниться 81 год.

Дьякон А.Мень 1958 год. Фото взял здесь.

В 23 года был рукоположен в дьяконы, а в 25 лет в священники. Через 4 года у него КГБ делает обыск. 20 лет за ним следит КГБ и возбуждает уголовное дело, только заступничество митрополита в 1985 году спасает от тюрьмы, да и времена уже стали другими.

За что же его преследовали? Писал духовные книги, которые издавались за рубежом и был духовником многих диссидентов. Вот пожалуй и все, но тогда это было страшным преступлением.

23 года - детство и юность, путь к церкви. 25 лет в церкви. Вот и вся жизнь.

Дима

Jan. 20th, 2016 12:19 am
seringvar: (Default)
Как будто каждый день идет под знаком чего-то. Есть что-то основное в дне, что определяет общий настрой, музыку дня, цвет дня.

Вот так сегодня выглядело центральное кладбище Сыктывкара.

Сегодня это похороны Димы Насанелиса. Пишу и сам нахожусь в какой-то прострации. Как будто часть себя ушла, даже не так. Мы же ровесники. Так что ушло часть моей современности. Мы не были близки, но двигались где-то параллельно. Оба бежали от лжи в советской стране, я в археологию, он в этнографию. Мамардашвили это называл "экологической нишей". В этих науках можно было заниматься историей без тотальной идеи, которая обращалась ко всем и каждому. А когда идеология растворилась, оба предали науку, оба ушли в свободное.

Диму хоронили в снежный день. Валил снег. Быть похороненым в крещение - это видимо как-то положительно, пока не знаю как. Ведь крещение - это грань, грань для Бога-Человека, в переходе от "еще пока нет", до "уже". Вы когда-нибудь задумывались над самим актом крещения Бога. Я понимаю человека, с его страстями, с его вечным путем к Богу, но крещение Бога - это что-то из области мифологии. К стати Дима изучал игры Коми народа и безусловно через область сакральности, детские игры как подготовка для совершение главного перехода ребенка. Умирания для детского мира и рождения для взрослого мира - инициация. Крещение Христа - это тоже своего рода миф об инициации, как программа для каждого идущего за ним. Крещение Бога-Человека - это все равно вызывает недоумение. Он идет по жизни как будто рисует нам путь. Много надо сделать и осознать до крещения, крещение - это закуска, это прицеп к чем-то важному, что было до этого. А до этого был путь, который как бы не видим в Евангилее, лучше сказать слабо виден, только легкие мазки.

И вот Диму мы хороним в этот самый важный инициативный цикл, в то момент когда миллионы людей по всему миру окунаются в Иордань, что бы переродиться. По всему миру окунаются с головой и выныривают другими. И Дима тоже со всеми, окунулся в этом мире, а вынырнул в другом, как в сотнях собранных им описаниях игр коми-селян, где игрок проходил испытание и переходил в другое состояние, имел право поменять статус, стать не похожим на сегодняшнего. Но мы уже не увидим тот другой мир, где Дима оказался и как он расправил свои плечи и с той же большой долей любопытства и самоиронии стал откуда-то снизу заглядывать в глаза Принимающего, что бы опять как-то найти себя, разобраться и в этих интеллигентских вкрадчивых манерах вдруг проскочит какой-то свинец, что-то очень жесткое и цельное.


Самое интересное, что возле меня на кладбище было очень много этнографов, но не было нефтянников (Дима ведь ушел из этнографического слова в нефтяное слово) или может быть я не распознал в людях этих самых нефтяников, много ли я из них знаю. Мы ели шаньги, пирожки и пиццу, припорошенные толстым слоем снега, запивали чаем, вином и водкой. Лес молчал, молчали могилы. Далеко за лесом шумел город, а небо посыпало Димину Иордань толстым толстым слоем снега. Стояла у могилы его жена Валя и держала в руках рамку с его фотографией, а снег укрывал белизной потревоженную землю. Дима задержал дыхание и, вынырнув где-то далеко далеко, глубоко вздохнул.
seringvar: (Default)
Самая важное достижение прошедших годов, прошедших годов и моей жизни - это то, что Россия уже не сможет избавиться от той разности, которую удалось взрастить за прошедшие годы. Сведение к единому не возможно. Этому можно сопротивляться, можно биться, угрожать, требовать, ненавидеть, но разность останется. Мы не просто начали понимать нужность разницы, мы потихоньку учимся жить в разности, принимать разность.

То, что некоторые воспринимают свободу как некое "желаю что хочу", должны разочароваться, свобода к желанию хотения не имеет ни какого отношения. Свобода - это разность, к которой надо привыкать. Тут все очень сложно. В свободе мы рождаем, что-то устойчивое и огромную массу растворимых инициатив. Устойчивое - это уже не что хочу, а то что устояло, прошло отбор, оторвалось от сиюминутности. И этого устойчивого становиться все больше и больше, что бы создать культуру разности, разности сосуществования. В пику культуры соперничества и подавления одной устойчивостью других устойчивостей.

Давайте честно скажем, что не все устойчивости положительны, хотя к устоявшему нельзя применять оценку хорошо или плохо. Если устояло, то уже хорошо и плохо, вредно или полезно, устояло, значит можно критиковать, ненавидеть, проклинать, но оно хорошо потому что устояло и со временем как-то договорилось, вскользнуло, просочилось и пробыло.

Мы должны осознать разность как факт, может быть даже не желать этой разности, может сопротивляться этим разным устойчивостям, которые нам не нравятся, но осознавать шаг за шагом, осознавать и осознавать, включая устойчивое, оформляя устойчивое, ограничивая устойчивое, сохраняя устойчивое.

Прочитал дневник Пришвина, который описывает как ему в 1921 году пришло в голову, что вдруг проснешься утром, а февраля 17 года "и нет гнета, и кончился кошмар, и мы вольные". Вот мне думается, что мы должны понять, что мы никогда не проснемся в свободе от уже сложившего устойчивого, мы можем лишь принять разность, а свободы от другого устойчивого уже не будет.
seringvar: (Default)
Научность - это такой вид договоренности, имеющая глубокие корни, внутри сообщества людей, которые считают себя учеными. Если археологи договорились, что научность в археологии - это... и дальше идет перечисление обязательных условий научности, при этом люди не просто договорились, ради того что бы договориться, но и строго соблюдают черту научности и не научности. Но если ученые, ну например юристы или историки, не как не блюдут эту черту, если в угоду сиюминутной политической или экономической потребности они с легкостью плюют на принципы научности, то научность улетучивается из науки и с ней наука растворяется в сиюминутности и перестает быть наукой.

Ровно такая же ситуация с религией. Религиозность - это договоренность, имеющая еще более глубокие корни, по поводу очень многих вещей, но прежде всего этических правил. И важно, что бы все это соблюдалось, было ценным и не уступало сиюминутности. Но если этого не будет, то религиозность, как и научность превращаются в пыль, в картонную дурилку.

Если чиновник от образования научную книгу объявляют не научной только потому, что она издана не на те деньги - это уже не наука. Тут либо надо передоговариваться по поводу научности, либо признавать себя далеко вне науки. И ведь самое интересное, что ведь начинают передоговариваться в пользу сиюминутности, но только потом куда девается наука не понятно. Науке нужно только одно, что бы ей не мешали сиюминутностью.
seringvar: (Default)
Мы не очень-то осмысляем, что говорим. В детстве пока не осмысляем, в почтенном возрасте - уже не осмысляем. Видимо есть короткий период, когда это осмысление возникает и оно скорее похоже на вспышку.

Мы скорее произносим слова и фразы, как нечто похоже на молитву и слышим их скорее в контексте, а не в смысле. Мы даже можем не ориентироваться на то как человек складывает слова, нам интересует больше набор слов произнесенный человеком. Если набор где-то в плоскости нашего набора, то это наш человек, если набор не наш, то можно его как-то по другому маркировать. И смыслы делятся так же.

Не надо задумываться над словами того, чей контекст для нас не приемлем, чей набор слов для нас чужд, не близок нам. Главное ведь уловить оттенки, в каком контексте наш собеседник говорит о некой знаковой личности, если это контекст наш, то мы готовы вслушиваться и может быть дело дойдет до смыслов. Может быть. Если контекст не наш, то внутри нас включается блокиратор, который тут же нас откидывает от вслушивание в смыслы "не нашего".

То же самое и с произнесением. Мы произносим даже не слова, а некие знаки, которые бы помогли нас отмаркировать, включить нас в поле удобное для собеседника, что бы сначала возникла аура, а потом уже можно было заняться смыслами. Но и до смыслов дело не всегда доходит. Ведь смыслы - это про больно и очень неудобно. Иногда очень парадоксально. Нужно усилие, что бы занырнуть в парадокс, что бы уловить, а усилие совершать не хочется. Не хочется совершать усилия по осмыслению ни когда слушаешь, ни когда говоришь. Хочется нравиться и сохранять комфортное состояние для себя и для других.

Я ловлю себя на этой мысли снова и снова. Смотрю новости, читаю ленту друзей в интернете и опять ловлю себя на мысли, что мне хочется не погрузиться в смыслы, как это бывает с хорошей книгой, а хочется сохранить некую волну переживания. Волну надежд, волну негодования, волну возмущения, волну ужаса (и такое есть), волну очарования, волну разочарования. То что мне нужно в данный момент, то чего я ищу подтверждения.

Открываем текст того, кто нам неприятен для критики, а не для проникновения к смыслам. Какой смысл, если он не наш? И удивляемся, когда нас не слышат, когда наши смыслы остаются только с нами. К "чужим", неприятным нам смыслам приходится продираться не через сопротивление других людей, а через себя самого, через не желание думать и не желание вчитываться.

И это ведь не только с текстами и с беседами, это со всей культурой. Мы не хотим видеть деталей, мы не хотим вникать, мы не хотим пробиваться к парадоксам смыслов, к может быть даже случайной удаче нашего оппонента, мы хотим что бы наш взгляд падал на то, что нам удобно в данный момент. Смыслы - это всегда дискомфорт для мозга, мы же хотим удобно прогуляться.

И к интеллектуальности смыслы не имеют ни какого отношения. Тут скорее даже обратное. В силу интеллектуальной погруженности, мы не вглядываемся в сущность, а ищем ожидаемое от текста. Нас не сущее интересует, а мы сами в сущем. Мы не хотим обжигаться о смыслы.
seringvar: (Default)
Странная штука, из сегодняшней культуры. Когда вас лайкают 2-3 хороших друга, то это несет смысл, а когда вас лайкают десятки и сотни, то это уже имеет совсем другой смысл, это не про людей, это про другое. 
seringvar: (Default)
Моему сыну сегодня исполнилось 16 лет. Мы попросили гостей, внезапно, без подготовки, написать список книг и фильмов, которые бы они порекомендовали прочитать и посмотреть новорожденному. Список из 8 книг из 8 фильмов прилагаю. Самое интересное, что за столом писали рекомендации моему сыну люди возраста от 9 лет до 75 лет.

Книги
1. Мелвилл. "Моби Дик"


Смотреть дальше... )

Какие бы мы потуги не совершали что-то запретить, что-то остановить, но это все будет жалкие потуги. Культуре наплевать на то, что мы считаем бескультурием, что ни как не хотим возвести в ранг культуры. Культуре все равно есть у нас какие-то желания или их нет. Мы можем строить огромные стены, мы можем сжигать книги, мы можем их запрещать, но культура заглянеть за наши запреты встретиться с глазами наших детей. Она она даже не усмехнется на наши потуги, она просто их не заметит. Не заметит холуйского виляния хвостом перед новым политическим моментом, не заметит личные предпочтения. Культура возьмет свое. 
seringvar: (Default)
Зачем вглядываться в картины современных художников, вчитываться в книги современных поэтом и философов, вслушиваться в спектакли современных режиссеров, зачем вглядываться в строения современных архитекторов? Я понимаю, когда я все это разглядывают у прошлых. На них как на ступень опираешься что бы оказаться в настоящем. Без той культуры, без прошлой нельзя заглянуть в сегодняшний день. Без заглядывание в неудобное прошлое нельзя заглянуть в не выдуманное настоящее.

С прошедшей культурой понятно, а вот зачем вглядываться в сегодняшнее? С прошлым лучше, там уже понятно, где оно настоящее, где культура, которая реально культура и она уже точно как бы навсегда, она уже прошла через горнило времени, она уже выкристаллизовалась и шелуха осыпалась, как будто ее и не было. Нет она была, но она как контекст скорее важно.

С современной культурой сложнее. Я должен вчитываться во все то, что потом станет контекстом смыслов, а смыслы я должен сам разглядеть. Завтрашние смыслы. Но ведь это мне не под силу. Ведь тут нужен общий труд, тут я могу просто ошибиться. Да, да. Глупо ошибиться в культурном разглядывании. Ведь у сколько бы я не старался, все равно субъективное сыграет свою роль и будущее как будто сорвется, а останется лишь мое личное, субъективное.

Так может быть оставить, отмахнуться от этого ненужно разглядывания. Когда я был Стокгольме, меня потянули в музей современного искусства, а я променял его на разглядывание старых улочек, на разглядывание музея Нобелевских лауреатов. Они ведь как-то уже выкристаллизовались, и если нет, то не я здесь ошибся. Листаю фамилии лауреатов на премию Нобеля по литературе и увы, увы. Я их почти никого не читал. Может быть только русские, может быть только Томас Манн, и еще парочку, а все остальные для меня как будто их и не было, хотя оно понятно, их кристаллизовал не я, это делала другая культура, другое время и может быть даже безответственно, а может быть слишком ответственно перед своим временем.

Зачем нужно вглядываться в современную культуру? Для получение эстетического удовольствия, для того, что бы отличить плохое от хорошего. Мне ли судить об этом? Все что мы называем современной культурой оценят только потому. Почему я обязан вглядываться в современную культуру?

И вот ответ пришел внезапно. Мучился над очередной книгой современного философа и вдруг нутром почувствовал, что от нас требуется только одно в разглядывании современной культуры - попытайся разглядеть в этом хитросплетении завтра. Что бы где-то там внутри зазвенело. Как в ветвях глухих зарослей вдруг проскочит лучит света и защебечет птичка, что бы пойти на эту малость и выйти на поляну залитую солнцем и пением птиц. Может быть мы даже до этой поляны не добредем. Даже скорее всего я уверен, что мы до нее не добредем. Потому что наша поляна залитая светом - увы уже сзади, она в детстве, она в юности. Все что мы находим сегодня - это еще большие заросли, еще большая беспросветность. Но нам нужно попробовать почувствовать и поделиться, что бы следующие уцепились. И не обязательно они уцепятся нашими мыслями, может быть они уцепятся за наше ожидание будущего какими-то еле заметными чувствами, которые вдруг проскользнут в их проявлениях культуры, в их стихах, в их фильмах и книгах, в их картинах и драматических постановках. Не важно в чем. Мы обязана разглядывать сегодняшнее, что бы дать почувствовать завтра. Мы обязаны не бояться разглядывать современную культуру, как бы она нас не пугала. Как только мы запретим себе во всё многообразие вглядываться в сегодня и подчинимся собственным страхам, как только мы запретим - будущее кончиться.

Не смейте запрещать все безумство сегодняшнего дня.
seringvar: (Default)
Стремление попасть во фрагментарность - это уже какой-то общекультурный тренд. Достаточно не осознавать, а принять часть фрагментов и ты уже соответствуешь культуре, тебя отличают. Платочек, поклон, тишина, свечка. Системы за этим нет. И даже опасно если за этим возникает система. Можно фрагментарные знания, не осмысленные, не принятые как личные. Главное правильно откликаться на фрагмент. На какой-то фрагмент сдвигать брови, на какой-то фрагмент расплываться в улыбке. Не перепутать, не примут за своего.

На фрагментарные звуки, на фрагменты фраз, на фрагменты текстов, на фрагменты телодвижений. Можно даже систему заявлять через показ фрагментов, саму систему предъявлять не надо - "много букф", всем нужны фрагменты. Споры в фрагментах, сопереживания в фрагментах. Осуждение за попытку заглянуть за авторитет, потому что авторитет тоже фрагмент.

Когда фрагменты соединяются в систему. Напомню - это усилие. Пусть даже соединяются противопоставлением, или соединяются полным противоречием (все равно же соединяются), то лучше не идти дальше. Потому что за фрагмент отвечать легче. За фрагмент можно ответить: "так сказал авторитет", за целое уже придется отвечать самому.

Самое ужасное, что в фрагментарном есть единение с другими, а вот в системе обреченность на одиночество. Потому что все равно предъявляешь только фрагмент, в качестве доказательства наличия системы, а потому что "много букф". Это с одной стороны. А с другой стороны твое предъявление видят лишь как фрагменты. Потому что Он, который нам предъявляет мир целиком, а видим мы лишь его фрагменты. Человеку не возможно предъявить что-то системно. Вернее человеку можно предъявить что-то только системно (даже какофония системна), но вся системность заканчивается на усилии предъявления, и начинается у воспринимающего на усилии восприятия, но это уже другая система, своя система, но ложиться она все равно фрагментарно. Культура не умеет укладываться в стопочки. Стопочки в культуре, симметрию, красоту асимметрии можем разглядеть лишь мы сами нашим внутренним миром.

Получается Он предъявляет нам один мир, а мы живем в другом. И тоже самое между людьми. Вся коммуникация, то ли через книги, то ли через личное общение, то ли через произведения искусства, вся предъявляется в одной системе, а принимается в другой. Потому что культура живет не в системе, а обрывках, в фрагментах, в кусочках, а система - это мы, нет скорее система - это наши усилия, наше напряжение. Титанов Космоса рождаем мы сами своей волей, своим напряжением, а вот Титаны Хаоса - есть суть и смысл всего окружающего нас и то только потому что мы есть в этом мире.
seringvar: (Default)
Своей фрагментарностью, обрывчивостью культура, как бы нам намекает, что религиозные, этнические, половые, возрастные культурные конструкции, системы - это всего навсего попытка наша повлиять на культуру, сделать в этой области усилие. В реалии здесь ничего нет, все это от безысходности. Культура по своему смыслу существования похожа на рассыпанный бисер. Оперирование к культурным системам - это спекуляция, глубокая степень умозрительности.

Тоже самое происходит и с попыткой найти корни культуры, утверждать истинные причины, рассуждать о генезисе. Культурный феномен фрагментарности позволят все равно лишь разглядеть часть генезиса, при этом не значительную. Обозвать эту часть "основными причинами" для более ленивого подхода. Потому что целостное разглядывание культуры в принципе не возможно. Я наблюдал людей, которые как пауки очень скурпулезно ткали полотно генезиса любого культурного явления и всегда выходили в двух направления. Они либо соскальзывали в область "основных причин", либо, осознав феномен фрагментарности, начинали считать генезис настолько всеохватным, что отказывались от упрощенного подхода. На вопрос о культурном генезисе переходили к череде слабо связанных и слабо сформированных, с массой оговорок, принципов или к череде множественных фрагментарных наблюдений, которые, как бы более ярко отражали именно принципы генезиса, а не сам генезис.

Мне кажется сегодняшняя увлеченность разного рода мыслителей системностью - это очень опасная основа для спекулятивных предсказаний. Глубже занырнуть не удается и на гора выдаются настолько простые схемы, на сколько они опасны. И это объявляется научность. С другой стороны чуть глубокое импульсивное мышление пытается сформулировать нечто более менее отражающее реальность, как это тут же объявляется сумасшествием или в этом ищется хоть что-то дающее простые ответы.

Я не хотел бы говорит о том, что правильно или не правильно. Здесь скорее попытка подтолкнуть людей к учету данного составляющего. Потому что это касается феномена культуры в целом, любой культуры. Если например всматриваться через это в область политической культуры, то тут же начинаешь понимать, что разговор про любую идеологию - это область кратковременная и область дополнительных усилий, ориентированных только на усилие, потому что результат всегда будет фрагментарен.

Хотя, фрагментарность - это тоже культура и превращать ее во всеохватность, так же опасно, как и соприкасаться с любой системой.
seringvar: (Default)
Уже как год хожу покоренный идей Бибихина о молчании, как важнейшем элементе культуры, языка, текстов. Перечитываю и размышляю. В результате родился список вопросов, на которые бы хотелось ответить, что бы прикоснуться к молчанию, как части культуры языка как такового.

1. Почему молчание вдруг прорывает?
2. Молчание в музыке?
3. Молчание в рисунках?
4. Молчание в бытовых текстах?
5. Молчание в религиозных текстах?
6. Молчание в научных текстах?
7. Молчание в развлекательных текстах?
8. Молчание в текстах пропаганды?
9. Молчание в служебных текстах?
10. Молчание в юридических текстах?
11. Молчание в СМИ?
12. Молчание в фотографии?
13. Молчание в кино?
14. Молчание, как часть иносказания?
15. Молчание, как высказывание страха?
16. Молчание и запрет, как таковой?
17. Молчание и сакральный запрет?
18. Молчание и специальный язык?
19. Молчание в театре?

Даже этот небольшой перечень создает довольно большое полотно понимания, что молчание - это отдельная часть культуры и, что молчание это довольно ясный текст рассказывающий о культуре в разных ее проявлениях и разных ее разделах. Например молчание в кино - это рассказ о ханжестве, это рассказ об опасении перед невзыскательным зрителем, это рассказ о самых горячих темах недавно пережитой истории, это сигнал о самой острой боли на момент возникновения фильма, это сигнал о техническом состоянии кинотворящей техники. И так со всем. Молчание говорит больше чем говорение, молчание честнее говорения. Очень часто говорение - это попытка сделать так, что бы молчание заметили, что бы выпятить молчание, превратить молчание в крик.
seringvar: (Default)
Культура - это что-то очень и очень рваное, присутствующее в нас в виде кусочков, в виде небольших разорванных клочков. Даже цельные и вроде как системные элементы этой культуры, так же оседают в нас не целиком, не в сборном виде, а как-то очень фрагментарно. Я не помню Войну и мир, но отдельные куски как-то приземлились, даже я бы сказал заземлились во мне, что бы меня не убили разряды реальности.

Сколько бы не старались в образовательном процессе в нас погрузить нечто последовательно сцепленное, на самом деле наша личность едва ли предложит миру точную копию конструкции, встроенную в нас кем-то. Конструкция вырывается из уст преподавателя, конструкция выплескивается на меловую доску, конструкция вырывается на экран телевизора, но дальше происходит трансформация. Культура, да именно культура рвет все наши усилия по сцеплению. Она разрывает все на мелкие кусочки и то что оседает и является по сути культурой, моей личной культурой. То что оседает в общественном подсознательном так же может быть причислено к культуре данного сообщества, что оседает в веках может быть определенно как культура в истории.

Культура это фрагменты, которые каждый из нас собирает заново, когда пытается передать ее дальше. Каждое созерцание, каждый разговор, каждый монолог, каждый диалог, каждый вопль - это попытка собрать, но все наши усилия тщетны. Лишь бессистемные фрагменты влетают в нашу душу, в наше создание, в наше надбытийное и оседают там в жесткой фрагментарности, потом мы все это собираем, каждый раз заново, выплескиваем и в само выплескивание закладываем фрагментарность, которая врывается в культурохранилища других людей и рассыпается в мириады осколков, впиваясь во что-то очень оголенное и потому очень восприимчивое.

А система, логика, порядок, таблица, сетка, структура - это лишь мгновенное дуновение, которое существует лишь в тот самый миг, как мы создаем напряжение. Да мы можем делать адские усилия по закреплению это на бумагу, на пленку или даже на камень, но как только наши усилия кончаться и мы сотрем со лба пот, то тут же обозначим всем окружающим, что настала смерть системы и следующий за нами, отодвинув нас от нашего жутко системного творения, тут же разорвет своим взглядом всю нашу систему в клочья и оберегать ее бессмыслено, а усилия по ее сохранению будут играть лишь роль хранителя возле кучки маленьких фрагментов пазлов оторвавшихся от контекста, или пушки, сорвавший с гуся и начавшей свой путь в новые контексты, в новые фоны, на которых можно лишь будет пушинку разглядеть и не более.

Вера в системность культуры, любой культуры (хоть политической, хоть научной, хоть религиозной, хоть экономической) одно из самых страшных заблуждений человека, за которое он платит и будет платить. Будет платить очень дорого! Просто системность культуры - это самый простой и на удивление самый человеческий способ соприкосновения с ней, но этот способ обыкновенная ложь о культуре во всей его полноте, но не потому что люди хотят врать, а потому что люди хотят совершать усилия и совершают их как вспышка света в старом кинопроекторе. Череда вспышек создает видимость чего-то связного, а по сути это всего лишь череда вспышек с иллюзией неостанавливаемости на стене. Правда о нас, о нашей культуре - это пульсация, как только вы отрываетесь от осознания пульсации и глаз ваш создает иллюзию потока для вашего мозга (что бы он не сошел с ума), культура тут же превращается в обман. И это скорее даже не обман, а желание сохранить вашу душу.
seringvar: (Default)
В книге Бибихина «Узнай себя» есть часть 24, где автор разбирает летописные сведения о святых Борисе и Глебе. Для меня это довольно важно, потому что в свое время их судьба меня так зацепила, что я даже написал стих, потом куда-то он исчез в бумагах. Борис и Глеб первые русские святые и это важно. Сам Бибихин предлагает, созерцая их судьбы, вглядываясь в нее, разглядеть за ней весь смысл русской государственности и русской власти. Его задевает тот факт, что власть в России все время находится в руках те, кто ее берет, а те, кто ее не желает, но кому она должна принадлежать по праву, мученически превращаются в жертву, которую с особой жестокостью убивает взявший власть и потом эта кровь лежит на власти окрашивая узурпацию вечным огнем несправедливости и люди ждут от такой власти сверх задач. Да, да, именно сверх задач, видимо потому что окрашенность незаконностью слишком яркая и жертвенность слишком яркая, чтобы в этом противоречии жить спокойно. С этим можно жить только в области сверхзадач. А если власть не решается на постановку сверх задач, то и население начинает противостоять, начинает ненавидеть власть. Только сверхзадача искупает русских и их отношение с власть.


Вот такая загадка, вот такое построение. Но меня в этом всем другое сподвигло на большую мотивацию. Это то, что у нас как-то вот так летописи не просматривались. Мы как-то смотрим на них слишком технично, слишком утилитарно, слишком по археологическому: есть артефакт, нет артефакта и т.п. Бибихин нам предложил другой взгляд. Он предложил нам попытаться почувствовать в написанном летописцем некоторый вкус не только эпохи, в которой все писалось и о которой писалось, но и почувствовать некоторую тенденцию стрелы, которая еще не пронзила цель, но уже летит и готова пробить ее. Такое ощущение, что воздух вдруг сжался и превратился в камень, а стрела летит по узкому желобу и толкает впереди себя воздух, который бьет нам в лицо, потому что мы цель, та цель в которую ворвется сумасшедшая стрела времени, пущенная сквозь летопись.

Если кто-то считает, что у нас нет лица русской философии, современного лица русской философии откройте Бибихина. Само перетекание слов, сама наполненность, само ощущение текстов, языка и смыслов вдруг объявляет о наличии современной русской философии и ей откровенно плевать на политическое или общественное мироустройство, ей плевать на сию секунду, ей интереснее нечто поднявшееся над, что-то пробивающее нас всех, через душу каждого. Это мы стоит в длинной череде тех, сквозь кого летит эта стрела времени, это мы своим нутром сгущаем воздух, оттуда до сегодня, от того века до нового века и далее, далее в сегодняшний день. Мы думаем, что мы цель. Нет мы сгустители времени воздуха, а цель она там дальше за нашими спинами – внуки и правнуки и далее, далее.

Такое разглядывание летописных текстов – это вызов. Нужно их так поразглядывать, не ради истории, не ради филологии, не ради источниковедения, а ради ощущения намного более тонкого и касающегося не только России, но и касающегося всего мира. Это и есть современная русская философия. Удивитесь, но это так. Вот она какая. А работы тут много, очень много. Все заново, каждый текст, каждое письмо, каждое житие, опять слово за словом, построение за построение, текст за текстом. Опять и опять, вглядываться и вглядываться. Мы должны увидеть.
seringvar: (Default)

Тут вчитывался в разные проявления киевской литературы, киевской философии. Заметьте не украинской, не русской, а именно киевской эпохи до 19 века. Обнаружил одну закономерность, вернее наметки этой закономерности. Все более менее глобальные изменения ценностных ориентиров для всего славянского мира проходит через Киев.

Отказ от язычества и приход к христианству, отказ от веры и переход к секуляризации, не атеизма, а именно культуры секуляризации. Все как бы врывается в славяно-финскую культуру через Киев, он как узкое горлышко в культуре. Дальше может быть шире, а здесь самый узкий лаз. Это центр, а дальше периферия, потом, которая будут святее Папы Римского, потом будет самой защитой ценности, самой войной за ценности, но пока она противиться, пока она лишь вглядывается что там происходит в Киеве и ненавидит Киев.

Мне вдруг немного показалось это актуальным. Может быть это так всегда. Может быть это вглядывание мы и сейчас переживаем. А потом переживем и опять матерь русскости, и опять ненависть за то, что через нее прорвалось.

Почему так, не знаю. Может потому что ближе, может потому что более гибкая, более доступная, более восприимчивая, чем славяно-финская окраина, которая по духу неповоротлива и агрессивна и ей надо испытание, ей надо что Киев доказал родство. Ведь макдебургского право не доказало и не пробилось. Значит не родное. А это может стать родным. Такое поприще для эксперимента и созерцание окраин данного эксперимента.

А все остальное, об окраинности, о том, что не существует без центра, о том, что сама по себе не культура — это все производное от этого, от маленького горлышка, через которую мы заглядываем в будущее славянского мира.

seringvar: (Default)

И все же мне не дает покоя 27 летний паренек зависший между нами и прошлым, между нами и будущим. Я хочу разглядывая его, вычислить почему именно он, почему его страдания и ошибки мы считает шедеврами наполняющими нашу жизнь, что бы как-то примерить на себя.

У Гераклита из Эфесса, у этого старика есть очень странный образ, пронизывающий его тексты. Это образ молнии, которой измеряется все: время, смыслы, пространство и даже боги. Все измеряется через вспышку. Только не думайте, что я читал Гераклита. Увы, я постигал его через Владимира Бибихина, самому мне заглянуть за грань греческого текста не удалось. Так вот образ молнии пропитывает не только творчество Гераклита, но и творчество Бибихина. В книгах Владимира Вениаминовича натыкаешься то тут, то там на этот образ. Он обозначает суть мир, он обозначает смысл мира.

Картинку взял здесь.

Я вдруг понимаю, через это, что жизнь - это не поток воды, или дорога во всей ее полноте и нескончаемости. Это скорее вспышка молнии. Яркая в темноте и громкая в молчани. И если хочешь почувствовать ее придется опускаться до самой глубины бездны и погружаться в безмолвие. Только так придет этот момент осознания. А если глядеть на Лермонтова, то понимаешь, что малость жизни его, еще больше взывают к восприятию его как вспышки молнии. Время как бы во время молнии исчезает, оно как бы скрадывается вспышкой, концентрируется. И дело не в том, что жизнь потомка Лермонта, это нечто короткое, тут скорее в короткости видится вся короткость тысячи вспышек сверкнувших в рамках молнии в 27 лет в едином полыхании и громе.

Можно видеть это как горение, а можно созерцать жизнь Михаила, как некоторое пространство заполненное болезнями, пересудами, едой, поездками, сном, но при этом в свете вспышек его горения-преданности чему-то более сильному, чему-то более приближенному к бездне, вдруг все это, все эти праздности и бессмысленности как-то скрадываются и становятся чем-то похожим на сиюминутное накопление энергии, на правильно расставленное молчание в тексте, во время которого стоит задуматься над сказанным и приготовиться к еще более громкому акценту.

Это как будто серия выстрелов из скорострельной пушки, где пули ложатся в цель одна за другой, и вроде есть пробелы между уложенными в цель пулями, а потом вдруг цель переламывается и ты понимаешь, что это была не 1000 выстрелов, а один большой удар кнута, который просто рассек цель пополам.

Но что же этот отдельный выстрел и как же его успеть рассмотреть в своей жизни, в собственном время препровождении под названием бытие. Это какая-то случайность, или растерянность, или стечение обстоятельство под названием эмоции, мысли и дела и опять эмоции по поводу вращающегося кругом? Или это все таки глубоко осмысленные, глубоко прочувствованные свершения, как одна пуля за другой в одну цель, что бы пробить особо толстую цель?

Для меня это немножечко другое, для меня это более Гераклитовско-Бибихинское, для меня это некая вложенность в то, что у тебя лучше получается, а почему получается - не спрашивай!!! Это тот самый момент, когда столб огня соединяет небо и землю и в этом виновата и земля и небо. Это общее усилие и наше и нашего данного нам. Кем и зачем данного - не спрашивай! Не скажу, не знаю!,

А отсюда и получается, что мы это вспышка и пробел между вспышками и мы в ответе за это и горение и эту темноту между вспышками. А вспышки эти и есть суть мы и есть суть то, что обрушилось на нас оттуда. Где тут наше и где тут от вечности не разберешь, но если скажешь что это твое - солжешь, а если скажешь что это из мира высшего - тоже солжешь.

Приглядитесь к вспышкам других, приглядитесь к вспышкам окружающих вас людей. Вглядитесь в тот причудливый узор молнии, который вы рисуете, в который вы и есть суть. Как бы вы это не делали, сосредоточенно разумно последовательно или безудержно бессмысленно импульсивно. Узор может быть каким угодно - это не важно, где и как пробивает вас эта молния. И самое главное поймите, что вы не можете жить вне этих молний, вне этого строя узоров. Так же поймите, что и тот человек, которого вы наблюдаете так же не может жить вне этих молний. Они суть и смысл. Наша задача принять эти импульсы во всех их тишине и яркости, принять и понять. Принять и понять всех, даже самых никчемных.

А что такое молнии? Это то, что прет изнутри нас и даже кажется ничего не делай, а молчание и безделье тоже рождает ее, как у Михаила Юрьевича. Приглядитесь.

seringvar: (Default)

Сегодня Михаилу Юрьевичу Лермонтову бы исполнилось 201 года от роду. Его фраза "Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва спаленная пожаром французу отдана?" - по осмысленности и полноте короткого повествования может быть признана самой плотной. Это какое-то пиршество для историка и филолога. Но размышляя о двухстах и одном годе со дня рождения мальчика с шотландскими корнями, мне пришла вот какая мысль.

Он прожил очень короткую жизнь. Всего-то 27 лет. Ушел мальчишкой.

В 16 лет он поступает в университет в Москве.

В 18 бросает университет и пытается поступить в университет в Питере. Неудача. Идет в школу юнкеров и прапорщиков. Ему осталось жить 9 лет. Он все время пишет, пишет много прозы. Пишет, учиться и гуляет напропалую. Когда только успевает?

В 20 лет заканчивает военную школу. Прапорщик. 3 года военной службы, гуляний, поэзии и прозы.

23 года. Осталось 4 года. И тут убивают Пушкина. Лермонтов пишет стихи-вызов "Смерть Поэта", стих-скандал. Арест за стихи. Перевод на Кавказ.

24 года. Пробыв несколько месяцев на Кавказе. Служба без войны, без боев. Азербайджан. Бабушка сделала все что бы Миша вернулся в Россию. Он теперь корнет. Маленькое, но повышение. Бабушка старалась. Опять служба, поэзия, много стихов. "Мцыри". "Демон". Очень сильный поэт. Проза. Основные произведения возникают за 2 года. Всего за 2 года. Его начали печатать в журналах. Книг пока нет.

26 лет. Питер. Ссора. Дуэль. Дрались на шпагах. Сломалась шпага. Потом на пистолетах. Промах. Лермонтов выстрелил в сторону. Арест. Ссылка на Кавказ. Восстание вайнахов. Лермонтов в Чечне. Война. Сражение на реке Валерик. Очень жестокое сражение по тем временам. Лермонтова отмечают как солдата. Гарнизон в Грозном. Восстание затухает.


Рисунок взял здесь.

Ему исполняется 27 лет. Он едет по надобности с Кавказа в Санкт-Петербург. Попытка выйти в отставку и заняться литературой. Пишет все время, пишет в пути. Пишет там где есть возможность писать. Появляется единственная при жизненная книга стихов. Возвращение зимой на Кавказ в войска.

Он проживет еще пол года. Опять будет писать сидя в гарнизонах месяц за месяцем. Стихи и проза. А потом дуэль. Опять Миша делает выстрел в сторону. Соперник стреляет в грудь.


Ему просто нравилось что-то делать, все время. Стихи. Хорошо. Проза. Хорошо. Как-то так получалось, что ему просто нравилось это делать и делал он это как-то рядом, не напрягаясь. Жил и делал это все рядом, не заглядывая за горизонт жизни. Все время сию секнудно отдаваясь каждому мгновению. Потом многие вспоминали встречи с ним. Говорят, что он не любил раскрываться, очень много просто острил и трепался. Искрил. В обоих его дуэлях именно это балагурство и искрение было причиной ссор. Мальчишка. Мальчишка не глядевший за горизонт жизни, но заглянувший туда своим увлечением, своей страстью.
seringvar: (Default)
В одном из супермаркетов Сыктывкара наткнулся вот на это.

В 90-е годы мы получили прививку для усиления общества потребления.

Мне кажется, что в СССР существовала особая система дефицита, которая создавала культуру удержания потребления на искусственно низком уровне: один сорт колбасы, один сорт молока, один сорт масла, пару сортов сыра, хлеб черный и белый. Люди выезжавшие удивлялись на культуру общества потребления и видима именно этим была сломлена общественной поддержки коммунистической идеи. Люди захотели всеми силами зайти в общество потребления через принятие рынка и демократии. Люди ликовали что они в преддверии общества потребления. Как оказалось, общество потребления это не только 20 сортов колбасы, это еще много чего такого, что вызывает жуткое раздражение и негодование. Самое главное раздражение вызвало то, что общество потребления создает культуру постоянного выбора, во всем. И этот выбор нескончаем, будущее рисуется как нечто нестабильное требующее постоянного решения и реформирования путем выбора направления движения.

Ужас перед нестабильным стал настолько всеподавляющим, что люди опять кинули власти отчаянный и всеподавляющий заказ: "Хотим уверенности в завтрашнем дне!" Власть опять бросилась исполнять пожелание населения, но тут все оказалось не так просто. Как только возникали хоть какие-то признаки уверенности в завтрашнем дне и за нее надо было расплачиваться элементами от общества потребления произошло напряжение в сети. Для стабилизации этого напряжения власти вынуждены были включить дополнительные охладители населения, отказ от некоторых свобод: избирательных прав, свободы слова, свободы собраний, свободы доступа к информации.

Столкновение в головах у наших граждан двух культур соблазнения: культуры общества сытости и потребления с их постоянной необходимостью выбора, и культуры иллюзии уверенности в завтрашнем дне с отказом от возможности самостоятельного принятия решения и безответственностью - это основной усилитель напряжения в обществе. Потому что граждане не готовы приносить в жертву ни ту и ни другую культуру, они хотят остаться сытыми и ни принимать ни каких решений. Это не возможно. Нас ждет еще более тяжелый шок, шок отказа от стабильности, принятие нестабильной системы, как нормы. Это будет жестокая катастрофа и может быть принятие культуры нестабильности будет рассматриваться, как плата за еще более страшную нестабильность, которую порождает культура безответственности и уверенности в завтрашнем дне.

Мир, похоже, проходит эпоху нестабильных систем во всем. При этом форма системы может казаться очень стабильной, но ее стабильность сильно зависит от постоянного реформирования внутреннего содержания, если внутреннее содержание не выдерживает ритма реформирования, то внешняя оболочка разрушается и возникает только вокруг нестабильной системы.

seringvar: (Default)

Есть на просторах России замечательный кандидат филологических наук Псой Короленко, который в одной из своих песен произнес самое сильное определение культуры: "Культура - это палимпсест".

Если кто не знает, полимпсест - это такая рукопись на пергаменте (дорогая телячья кожа), которую смывали, для написания нового текста. А так как книги были дорогие, то смывали их не часто. То получалось, что книга могла простоять несколко столетий, потом с пергамента смывали текст или соскабливали и наносили новый, по канонам новой культуры. Так за время жизни книги, могло происходить и 5 и даже большее число раз. Ученые это называют гиперпалимпсест.  Люди видели лишь последний текст. Все предыдущие тексты как-бы исчезали после смытия или соскабливания. Но вот наука шагнула вперед и в некоторых случаях удавалось прочитать погибшие тексты, правда не все.

Так вот культура - это реально чистый полимпсест. Читаю давеча "Повесть о житии ... Александра Невского". Текст 13 века, автор сам указывает, что видел своего героя: "...слышал я от отцов своих и сам был свидетелем зрелого возраста его...".
0101037
Александр Невский

Когда-то я, будучи студентом, текст этот читал, но тогда пропустил многое. Сейчас читал с большим любопытством и интересом. Получается, что Александра Невского мы совсем не знаем. Нам он предстает из киношного героя, из публикаций разных популяризаторов, из весьма недалеких атеистических школьных учебников, из политически-мотивированных журналистских расследований. И это другой Александр Невский.

В тексте Александр полководец и защитник веры, прежде всего. Ну понятно, что писалось это для конкретной цели и образ рисовался очень конкретно под заказ, но этот текст, единственный текст современника, который опирается на то, что происходило где-то по времени рядом, совсем рядом.

Мне кажется, что нам надо научиться быть более бережливыми с историей нашего прошлого. Нам надо осознавать, что вся культура - это палимпсест, где реальные события и образы просто завалены какой-то шелухой. Не имеет смысла даже разгребать эту шелуху. Смысл имеет четко осознавать, что так оно сложилось, что без этого палимпсеста мы ничего не получим от прошлого, но весь этот палимпсест - это лишь очередной слой культуры.

И когда вам кто-то говорит, что в истории что-то было так-то и так-то, то здесь следует застыть и тут же для себя сделать вывод: опять чистят, скребут, моют и опять наносят новый слой. Я думаю, что историк обязан быть археологом, ну что бы слой за слоем...

seringvar: (Default)
Я уже говорил, что с восторогом каждый день разглядываю картины Юрия Лисовского. Тем более, что он выставляет их у себя в фейсбуке. Так же он часто выставляет фотонаблюдения, такая симметрия и ассимметрия жизни. Вот я, побывав недавно на даче, решил выставить ассиметрию и симметрию дачи.
2014-11-01-3278
2014-11-01-3279
2014-11-01-3280
2014-11-01-3289
seringvar: (Default)
Есть такие два современных художника Павел Микушев и Юрий Лисовский.
photo-51394lisovskii
Мне иногда кажется, что жизнь можно было прожить только для того, что бы увидеть их картины. Глубина картин такая, что мне хочется часы на пролет разглядывать их, деталь за деталью, разгадывая лабиринт мистических хитроспелетений спрятанных в этих картинах.

ymamI

10628928_10203352695882986_2043387238157204742_o

Картины Юрия смотрите здесь

Картины Павла смотрите здесь.

Profile

seringvar: (Default)
seringvar

April 2017

S M T W T F S
      1
23 4 567 8
9 10 11 12 13 1415
16171819202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Page generated Sep. 20th, 2017 04:01 am
Powered by Dreamwidth Studios